и прижал к вибрирующей металлической стене. Холод железа проник сквозь тонкое платье, пробежал по лопаткам, но спереди уже жгло жаром его тела. Вибрация от двигателя отдавалась в позвоночнике, поднималась к затылку, и сквозь этот гул она слышала только его дыхание.
Она не успела вскрикнуть. Его губы нашли её в полутьме. Это не был поцелуй. Это было взятие крепости. Его язык, грубый и влажный, проник внутрь, сметая последние преграды. Валя стояла, а во рту разворачивалась своя, постыдная жизнь: вкус чужого табака, вина, солёной кожи. Её язык, предатель, сам потянулся ему навстречу, обвил, втянул глубже.
И в тот же миг, сквозь пелену ужаса, она услышала себя. Услышала, как её язык работает — жадно, умело, будто всю жизнь только этим и занимался. Она могла остановиться. Могла сомкнуть зубы, оттолкнуть, закричать. Вместо этого она приоткрыла рот шире. Сама. Сознательно. Чтобы ему было удобнее войти. Чтобы глубже. Чтобы больше.
И пока разум кричал, язык уже пробовал, запоминал, глотал.
И прежде чем она успела сглотнуть отвращение — там, внизу, дёрнулось. Дёрнулось сильно, жадно, вынуждая податься бёдрами вперёд, прижаться к его животу, к этой твёрдой, пульсирующей выпуклости. Не боль. Не щекотка. Вздох из глубины. Влажный, тёплый, непрошеный. Как если бы какая-то спящая там тварь внезапно перевернулась во сне и обнажила мокрое брюхо.
Испугалась Валя не его. Не этой грубой, чужой плоти, что сейчас хозяйничала у неё во рту. Испугалась она того, что эта волна — поднявшись из ниоткуда, из той самой тёмной глубины — плеснула в низ живота чем-то тяжёлым и влажным. Тем, чего она не знала за собой. И оттуда, снизу, шептало: *«Вот. Наконец-то. Да»*.
Её бёдра сами подались вперёд, навстречу его животу — предательский, крадущийся жест. Воздух из лёгких вырвался ему прямо в рот хриплым, захлёбывающимся звуком. Не крик. Признание.
А потом пошла волна. Не сверху вниз, как обычно идёт страх. Снизу вверх. Из той самой проснувшейся дыры, которую Валя сама боялась называть. Она поползла густым, стыдным сиропом: разлилась жаром по внутренней стороне бёдер, добралась до живота, заставила сжаться мышцы, дёрнула за соски — они затвердели, будто от прикосновения льда, а не от этой поганой внутренней жары.
Всё это заняло время одного его выдоха. Тело ответило раньше, чем Валя успела испугаться.
И только тогда, на гребне этой волны, она поняла: это оно. То самое, о чём шептала Света. Не чувство. Не любовь. Голод. Простой, животный. И этот голод был сильнее её. Сильнее стыда. Он был уже здесь, в этом хлюпающем, тёплом спазме, который выжимал из неё короткие, беззвучные стоны прямо в его жадно работающий рот.
Он оторвался. Его губы блестели. Он смотрел на неё не с насмешкой. С удовлетворённым знанием.
— Видишь? — прошептал он хрипло. — Ты уже мокрая. Моя.
Валя оттолкнула его, на этот раз с дикой, животной силой отчаяния, вырвалась из тамбура и побежала, задыхаясь, не от нехватки воздуха, а от ужаса. Не от него. От себя. От этого дикого, влажного, позорного ответа собственного тела на насилие. Оно не сопротивлялось. Оно — откликалось.
Она добежала до кормы, схватилась за холодный металл и стояла, дрожа, с опухшими, чужими губами, с пылающими щеками, а внутри всё пело и гудело от того самого, предательского спазма, который медленно, нехотя, расходился тёплыми кругами по всему низу живота. Между ног, там, где ткань трусов намокла и прилипла к коже, всё ещё пульсировало в такт сердцу. Каждый удар отдавался в этой точке сладкой, тянущей болью.
— Ты как? — раздался рядом знакомый, сипловатый от вечернего воздуха голос. Света прислонилась к поручню, но не
Гантося