чувствовала всё это внимание как тысячу крошечных иголок по коже. Её губы дрожали, глаза блестели от слёз, которые она из последних сил сдерживала.
— Я… я не хочу… чтобы они смотрели… — прошептала она в очередной раз, почти беззвучно.
Старшая врач подошла ближе, взяла её за подбородок и заставила поднять лицо.
— Они должны смотреть, Анечка. Чтобы потом не боялись так сильно, как ты сейчас. А теперь — на весы. Руки вниз. Ножки вместе.
Аня сделала шаг вперёд — босые ступни в носочках тихо шлёпнули по паркету. Каждый шаг отдавался в груди, в животе, между ног. Стыд был уже не чувством — он стал её второй кожей.
— --
Аню подвели к весам — старым, советским, с металлической площадкой и красной стрелкой, которая дрожала даже от лёгкого дыхания. Старшая врач положила руку ей на поясницу — не сильно, но достаточно, чтобы Аня почувствовала: отступать некуда.
— Ножки вместе. Руки вдоль тела. Не сутулься.
Аня встала на весы. Стрелка качнулась и остановилась. Медсестра у стола тут же записала:
— Сорок два и восемь.
Аня инстинктивно подняла обе руки и прикрыла грудь ладонями — маленькие сисечки полностью исчезли под пальцами. Она сжалась, пытаясь сделать себя как можно незаметнее.
— Руки вниз, — спокойно, но твёрдо сказала врач. Аня не послушалась, только сильнее вжала ладони в кожу.
Врач вздохнула, подошла вплотную и мягко, но решительно отвела её запястья вниз и в стороны.
— Так. Ещё раз. Руки. Вдоль. Тела.
Аня дёрнулась, но подчинилась. Теперь её маленькие груди снова были на виду — торчали острыми сосочками, от холода и нервов ставшими почти вишнёвыми. Она чувствовала каждый взгляд малышек как прикосновение — горячее, липкое, любопытное.
Дальше — ростомер. Аня встала спиной к планке, подбородок подняли, чтобы макушка коснулась перекладины. Медсестра опустила металлическую линейку ей на голову.
— Сто сорок семь ровно.
Аня опять попыталась прикрыться — одна рука метнулась к груди, вторая чуть ниже, к животу. Врач перехватила её запястье на полпути и шлёпнула по пальцам — не больно, но звонко, как учительница по ладошке.
— Не надо. Мы же договорились.
Аня отдёрнула руку, глаза мгновенно наполнились слезами. Она закусила губу так сильно, что на ней проступила белая полоска.
Теперь давление. Медсестра усадила её на кушетку — холодная клеёнка прилипла к голым ягодицам сквозь тонкие трусики. Аня снова скрестила руки на груди.
— Руки вытяни вперёд, ладошками вверх, — сказала медсестра.
Аня не двинулась. Медсестра взяла её за предплечья, мягко, но настойчиво развела в стороны и зафиксировала манжету на тонкой руке. Аня сидела, вся дрожа, грудь открыта, соски напряжены, живот втянут от стыда. Трусики врезались между ягодиц, подчёркивая каждую складочку.
Манжета надулась с тихим шипением. Аня закрыла глаза.
— Сто десять на семьдесят. Отлично, — объявила медсестра и сняла манжету.
Аня сидела ещё секунду с закрытыми глазами, потом открыла их — и увидела, что маленькие девочки смотрят уже не так испуганно.
Маша думала: «Её трогают… и ничего. Просто меряют. И она жива. И даже не плачет по-настоящему». Лера, всё ещё у стены: «Если даже Аня выдерживает… может, и я смогу? Там же правда ничего не делают страшного». Соня поднялась с корточек — медленно, неуверенно — и теперь стояла, держась за край чужой кофты. Её глаза были прикованы к Ане, но уже не с ужасом, а с каким-то странным облегчением: «Значит, это просто… измеряют. Как рост на линейке в дверном косяке дома».
Катя шепнула Даше: — Видишь? Её только шлёпнули по рукам… и всё. Даша кивнула, хотя пальцы всё ещё дрожали: — Но она всё равно красная… как помидор.
СТРАШНЫЙ СЛУЧАЙ С КОЛБАСОЙ