той первой шоковой волны. Мышцы сами обхватили его отработанным движением. Тело выучило этот урок наизусть. И в этом автоматизме, в этой пугающей сноровке, была своя, горькая правда: она стала инструментом, который больше не нуждается в мастере, чтобы играть.
Он двигался не спеша. Ровно. Не ища её взгляда, не приказывая, не спрашивая. Его дыхание было ровным. Он смотрел куда-то поверх её головы. Это было не похоже на собственничество Георгия. Это было похоже на завершающую процедуру. На то, чтобы запустить рефлекс ещё раз, убедиться, что связь «стимул — реакция» работает.
И она работала.
Несмотря на пустоту в голове, низ живота начал нагреваться. Знакомое, предательское тепло поползло из точки соединения их тел. Таз Вали, будто помня урок, начал едва заметно двигаться навстречу его равномерным толчкам. Она стиснула зубы, пытаясь остановить это предательство. Но тело уже жило своей жизнью. Из горла вырвался тихий, сдавленный звук — не стон удовольствия, а звук капитуляции. Признание: да, оно помнит. Оно хочет.
Он услышал. И впервые за этот раз посмотрел на неё. Не в глаза. Туда, где их тела соединялись. Взгляд был тяжёлым, оценивающим. Удовлетворённым. Он увидел то, что хотел увидеть: работающий механизм. Он ускорился на два-три резких, глубоких толчка — и кончил. Без рыка, без хрипа. С коротким выдохом, как после выполненной работы.
Он вынул себя из неё так же спокойно, как вошёл. Лёг рядом. Через минуту его дыхание стало глубоким и ровным.
А Валя лежала и чувствовала, как по внутренней стороне бёдер стекает что-то тёплое и липкое. Его семя. Печать. Но ещё сильнее было другое чувство — глухая, назойливая пульсация там, глубоко внутри. Это не было наслаждением. Это была тяга. Физическая, немая тоска по только что закончившемуся действию. Наркотическая ломка, начавшаяся через три секунды после получения дозы.
Тело уже соскучилось. Оно уже требовало следующей порции. А разум... разум был лишь тихим, испуганным свидетелем в своём же собственном теле.
— --
Утром, собирая вещи, Валя случайно наткнулась в чемодане на тот самый тёмно-синий купальник с юбочкой. Она взяла его в руки. Ткань была грубой, немой, чужой. Как кожа сброшенной змеи. Валя скомкала его и засунула в самый дальний угол, под банки с недоеденной тушёнкой.
В этот момент дверь открылась без стука. На пороге стояла Света. Она уже была одета для дороги, но вместо того, чтобы торопить, вошла и прикрыла дверь. Её взгляд скользнул по открытому чемодану, по чёрному платью, аккуратно сложенному сверху, и по рукам Вали, всё ещё сжимавшим синий комок фланели.
— Отдай, — тихо сказала Света.
Валя непонимающе посмотрела на неё.
— Отдай сюда. Его. — Света кивнула на купальник.
Механически Валя протянула ей смятую ткань. Света взяла его, развернула, посмотрела с каким-то странным, ритуальным вниманием, а потом, не торопясь, подошла к пепельнице на тумбочке. Из кармана джинсов она достала зажигалку.
Щелчок. Маленькое жёлтое пламя коснулось края ткани. Фланель вспыхнула неярко, стала тлеть, наполняя комнату едким запахом горелой синтетики. Запах был резким, удушливым — так пахло Валино прошлое, её невинность, её глупая вера в то, что можно остаться чистой. Она смотрела, как огонь пожирает синюю ткань, а внизу живота, в ответ на этот запах гари, разливалось странное, тягучее тепло. Сжигали не просто купальник. Сжигали ту Валю, которая приехала сюда две недели назад. И её тело, эта предательница, провожало ту Валю в последний путь влажной, согласно пульсирующей пустотой.
Света держала купальник над пепельницей, пока огонь не стал подбираться к её пальцам. Тогда она бросила остаток, где он и дотлел чёрным, липким комком.
— Там, куда мы возвращаемся, он тебе не понадобится, — сказала
Ода п#зде