Я сидела сверху на нём, медленно двигаясь, как будто время растянулось в густую, тёплую патоку. Его член во мне было твёрдым, как корень старого дуба, уходящий в землю, а мои бёдра обхватывали его талию, скользя по потной коже. За окном ночь дышала чёрным бархатом — густая, безлунная, с редкими искрами далёких огней, что мерцали, словно глаза волков в лесу. Комната тонула в полумраке, только слабый свет уличного фонаря просачивался сквозь шторы, рисуя золотистые полосы на его груди, поднимающейся и опускающейся в такт моему ритму.
Боже, как же это идеально, — подумала я, чувствуя, как каждый мой медленный толчок посылает волны тепла от низа живота вверх, к груди, к кончикам пальцев. Его руки лежали на моих бёдрах — не сжимали, а просто держали, пальцы слегка впиваясь в кожу, как якоря в песке. Я наклонилась чуть вперёд, волосы упали на его лицо водопадом чёрных нитей, и он вдохнул их запах. Он мой сейчас, полностью. Не тот парень из офиса, не тот, кто спорит по мелочам. Здесь, подо мной, он — океан, а я — волна, что накрывает его снова и снова.
Ночь за окном шептала секреты: ветер шуршал листвой, как шёлк по голой коже, где-то вдали прогремел грузовик, эхом отдаваясь в моей груди. Я ускорила движение — нет, не резко, а плавно, как маятник старинных часов, — и увидела, как его глаза, полузакрытые, вспыхнули в полумраке. Зрачки расширились, чёрные омуты, в которых я тонула. Почему именно так? Почему не на спине, не сбоку? Здесь я королева, наездница на диком коне, что фыркает и дрожит подо мной. Его дыхание — горячий ветер в моей пустыне, а я веду его галопом сквозь ночь.
Мои движения стали глубже, медленнее, каждый подъём — как вдох, каждый спуск — выдох. Пот стекал по моей спине, капли падали на него. Он близко, я чувствую — мышцы напряглись, как струны скрипки. Но я не спешу. Эта ночь наша, бесконечная, как звёздное небо за стеклом.
Его руки сжались сильнее, и он прошептал моё имя — хрипло, надломленно. А........ Это слово ударило током, разнеслось по венам. Я наклонилась, губы коснулись его уха: "Не торопись. Наслаждайся." Мои мысли вихрились: Я люблю эту власть. Не грубую, а нежную, как шелк. Он думает, что ведёт, но здесь — я. Мои бёдра — рычаги, мои вздохи — команды. Ночь смотрит на нас, одобрительно моргая огнями.
Время растеклось. За окном проступил лёгкий туман, обволакивая улицу молочно-белым покрывалом, и комната наполнилась нашим запахом — солью, мускусом, чем-то первобытным. Я ускорилась чуть-чуть, чувствуя, как его тело отвечает, изгибается навстречу. Волны нарастали внутри меня: сначала лёгкие, как рябь на воде, потом — цунами, что сносит всё.
И вдруг он прошептал, голос хриплый, прерывистый: "А дочка наша спит? Ты уходя её проверила?" Его слова ударили, как холодный дождь в разгар жары. Я замерла, всё ещё сидя сверху, лицом к двери нашей спальни — той самой двери, что вела в коридор, где в соседней комнате спала наша малышка. Дверь была приоткрыта на щель, и в ней чернела тишина ночи. Сердце ухнуло в пятки. Проверила ли? Да, конечно, перед тем как мы заперлись здесь, я заглянула — крошка сопела во сне, кукла прижата к щеке, ресницы трепещут, как бабочкины крылья.
Я посмотрела на дверь, напряглась, прислушиваясь. Он тоже замер подо мной, дыхание затаено. Мы оба ловили каждый шорох: скрип половицы? Шаги босых ножек? Но за дверью — только ночь, густая и сонная, с далёким гулом машин и шорохом
Лето 2010 четвертая часть (Ночёвка в Питере)