замер. Я опомнилась резко: Дочька! Она у нас уже большая, если услышит — поймёт, что происходит. А мне так не хочется ей объяснять, отнекиваться. Она и так многое знает, эти глаза взрослые в детском личике. Я отклонилась назад, потянула за одеяло — тяжёлое, тёплое, пахнущее нами.
Его руки скользнули по моему телу: по животу, вверх, к груди. Один набухший сосок — он взял в пальцы, покрутил нежно, но твёрдо, как винтик в механизме желания, потом второй. Волна жара прошла по коже, соски встали торчком под его касаниями. Я накрыла нас одеялом до плеч, плотным коконом, и позволила ему продолжить. Он приподнял меня за бёдра снова — теперь всё было тихо, без звука тел, без шлепков. Одеяло глушило всё: только наши дыхания, тяжёлые, синхронные, и лёгкие скрипы кровати, как шёпот ветра.
Он это понимал — как отец заботился о моём статусе матери, замедлил, сделал бесшумным. Но я чувствовала: он хочет секса, жадно, до конца. Странная ситуация для нас — мы примерные родители днём, с утренними хлопатами и школьными рюкзаками, а ночью... это же неприлично, запретно. Под одеялом, как воровки, — думала я, пока его толчки снизу возобновились плавно, глубоко, без единого шума. Его пальцы всё крутили соски, посылая искры вниз, к тому месту, где мы соединялись. Дверь в коридор молчала, туман за окном скрывал нас от мира, и я сдалась этому ритму — тихому, но яростному, как подземный пожар.
Мы — родители, но и любовники. Неприлично? Может быть. Но это наше.
Под одеялом, в этой душной тишине, он держал мои бёдра на весу и трахал снизу — медленно, но глубоко, каждый толчок вгонял его толстый, венозный хуй в мою мокрую киску до упора. Я чувствовала его целиком: головка раздвигает складки, как горячий нож масло, растягивает стенки, заполняет пустоту набухшим стволом — твёрдым, пульсирующим, как живое животное внутри меня. Сок тек по нам обоим, смачивая всё — мои губы там внизу опухли, хлюпают тихо при каждом движении, а его яйца шлёпают по моей заднице, оставляя липкие следы.
Блядь, как он меня растягивает, — думала я, кусая губу под одеялом, пока его пальцы мяли соски. Каждый удар — как удар кузнеца: вбивает глубже, трется о точку внутри, что посылает молнии в клитор, заставляя бёдра дрожать. Он выходит наполовину — вакуум тянет меня за ним, стенки сжимаются, жадные, — а потом врывается снова, грубо, до матки, булькая в моей слизи. Жар от его хуя растекается, как расплавленный металл.
В этом ритме, под глухим одеялом, в голове стали всплывать образы — сначала спокойно, как лёгкие тени. Губы обхватывают член, твёрдый, горячий, язык скользит по венам, вкус соли на нём. Мой минет ему, — подумала я, — ничего такого. Но с каждым его толчком в киску образ ярче: головка пульсирует во рту, яйца шлёпают по подбородку, а лицо сверху... не его. Чужое — незнакомец, с резкими чертами, потными волосами, глазами, что жадно смотрят вниз. Как же так? Это чужой мужчина, чужой, не родной хуй я сосу!
Сердце заколотилось паникой. Откуда он? Как вполз в мою голову? Я попыталась отбросить образ — сжала глаза, вцепилась в одеяло, но следующий удар мужа вгоняет его глубже: теперь я вижу ясно — этот чужак хватает меня за волосы, трахает рот грубо, сперма брызжет на язык. Потерялась. Нет, нет, это предательство!
Он почувствовал — мои бёдра напряглись, я зашипела сквозь стон, стала яростной сверху: впиваюсь в него сильнее, двигаюсь дико, ногти царапают его плечи. Что со мной? Но в
Как развлекается братва