набухшие, припухшие от утреннего голода — и медленно, очень медленно, ввела его. Холод стекла заставил выгнуться спину. Твердая гладкость наполнила пустоту. Я ввела почти до упора, оставив снаружи только палочку. Потом опустила юбку.
Палочка была видна. Если знать, куда смотреть, если специально приглядываться — сквозь тюль проступал ее темный контур, упирающийся в ткань юбки изнутри. Я повернулась боком к зеркалу — да, заметно. Но кто будет смотреть на девушку с бантом так пристально?
Первый шаг на улицу отозвался в животе. Леденец внутри был твердым, он давил на стенки, и каждое движение заставляло его чуть смещаться, тереться о нежные ткани. Я шла медленно, чувствуя, как холод постепенно уходит, сменяясь теплом тела, как стекло становится скользким от влаги. Через полчаса ходьбы я почувствовала первую каплю. Она скатилась по леденцу, мимо палочки, и упала на ногу. Теплая, липкая, она потекла по внутренней стороне бедра, впитываясь в колготки, оставляя темное влажное пятно. Потом еще одна. И еще. Леденец таял, смешиваясь со мной, и эта смесь вытекала, капала, текла, и я чувствовала каждую каплю, каждый теплый ручеек.
В автобусе было тесно. Я стояла, держась за поручень, и чувствовала, как леденец внутри живет своей жизнью. На сиденье рядом стояла большая сумка какой-то женщины. Свободных мест не было, и сумка занимала место. Я села на край сиденья, прямо вплотную к этой сумке, и сумка уперлась мне в бедро.
Автобус тряхнуло. Я качнулась, и сумка — мягкая, но плотно набитая — вжалась мне в промежность через юбку. Я замерла. Еще тряхнуло — и сумка снова надавила, теперь сильнее, прижимая тюль, колготки, трусы прямо к палочке леденца, которая от этого давления чуть сместилась внутри. Я сжала зубы и сделала вид, что смотрю в окно.
Ритм автобуса стал моим ритмом. На каждой кочке, на каждом повороте сумка давила на меня, и леденец внутри отвечал на это давление, упираясь в стенки, скользя, натирая. Я перестала дышать. Рука, держащая поручень, побелела. Между ног было горячо и мокро, капли текли уже непрерывно, пропитывая колготки насквозь. Я видела, как на тюле, там, где сумка прижималась к юбке, проступает темное влажное пятно. Женщина, хозяйка сумки, даже не смотрела. Она читала книгу.
Я кончила почти беззвучно, просто сильно сжав мышцы и впившись ногтями в ладонь. Внутри все пульсировало, сжимая леденец, выдавливая из себя новые капли, которые потекли по ногам, по сиденью. Я встала и вышла на следующей остановке, оставив на сиденье мокрое пятно.
В кафе я зашла, чтобы перевести дух. Внутри все еще пульсировало, леденец стал маленьким, скользким, он почти не чувствовался, если не двигаться. Я заказала ванильный латте и села за столик у окна, положив ногу на ногу, чтобы леденец не выскользнул.
Напротив села девушка. Красивая. Темные волосы, острый взгляд, на пальце — тонкое серебряное кольцо. Она листала книгу, но я видела, как она иногда смотрит на меня. На мой бант. На глубокий вырез платья, где видна маленькая грудь. На мои губы.
Под столом было темно. Я раздвинула ноги чуть шире и опустила руку. Тюль зашелестел. Пальцы скользнули по мокрым колготкам, нащупали трусы — они были насквозь пропитаны, кружево липло к коже. Я отодвинула их, и край трусов снова уперся в промежность, натянулся, задел клитор. Пальцы нащупали палочку леденца. Я потянула, вынимая его.
Леденец был теплым, мокрым, маленьким — от него осталась только половина. Он блестел в полумраке под столом, покрытый мной. Я сжала его в пальцах, чувствуя, как остатки сиропа липнут к коже.
Девушка подняла глаза от книги. Я встретила ее взгляд и медленно, не
Дружбы между парнем и девушкой не бывает)