Кожа на ее ягодицах блестела от пота, татуировки плыли перед глазами — пентаграммы, руны, сложные узоры, покрывающие каждый сантиметр. Между ними, в самой ложбинке, блестел металлический лабрет, при каждом движении касаясь его бедер.
Кирилл перевел взгляд выше. Ее спина — широчайшие мышцы перекатывались под кожей, трапеции вздымались, позвоночник уходил вглубь, и вдоль него тянулась татуировка дракона, который, казалось, двигался в такт их движениям. Капли пота стекали по этим мышцам, собирались в ложбинках, падали на простыни.
Ася выгнулась сильнее, откинула голову назад, и ее груди — огромные, тяжелые — качнулись, едва не задевая его руки. Металлические штанги в сосках блестели, отражая свет.
— А моя грудь, — продолжила она, задыхаясь от движений, — она загораживает мне тарелки с едой, когда я сижу за столом. Представляешь? Я тянусь за хумусом, а там... только силикон.
Она засмеялась — низко, грудью, и от этого смеха ее тело дернулось, сжалось вокруг него, и Кирилл застонал в голос.
Пот заливал глаза. Он чувствовал, как дрожат мышцы ног, как сводит икры, как пресс горит огнем. Но остановиться было невозможно.
Ася снова сжала мышцы — волна прошла от самого входа до глубины, выжимая, массируя, лаская.
— Мои губы, — выдохнула она, поворачивая голову так, чтобы он видел ее профиль, эти пухлые, налитые, мокрые губы, — они могут высосать душу. Ты знаешь, Кирюша. Ты уже пробовал.
Она облизнулась — медленно, смакуя, глядя на него сквозь очки, и в этом взгляде было что-то древнее, что-то, что помнило времена, когда суккубы охотились на людей.
Кирилл чувствовал, как внутри него растет напряжение. Оргазм приближался медленно, но неотвратимо, как прилив.
— Мое тело не знает усталости, — продолжила Ася, ускоряя темп. Ее ягодицы шлепали по его бедрам с влажными звуками, кровать скрипела, пружины выли. — Мое топливо... твое семя. Ты кормишь меня, Кирюша. Каждый раз, когда кончаешь внутрь, я становлюсь сильнее.
Она завела руку назад, схватила его за бедро, притягивая ближе, глубже, еще глубже.
— Моя жизнь — это секс, — прошептала она. — И ты — часть моей жизни. Часть меня.
Кирилл чувствовал, как ее слова проникают в него так же глубоко, как и ее тело. Каждое слово отдавалось пульсацией где-то внутри, смешиваясь с ритмом, с жаром, с запахом.
Он наклонился, прижимаясь грудью к ее спине, покрытой татуировками и потом. Кожа была горячей, скользкой, живой. Он чувствовал, как под его грудью перекатываются ее мышцы, как бьется ее сердце где-то глубоко внутри.
И начал извергаться как вулкан.
Горячо. Глубоко. Бесконечно. Толчки семени вырывались из него снова и снова, заполняя ее полностью, до краев. Он чувствовал, как она принимает это, как мышцы внутри нее пульсируют в такт его выстрелам, выжимая до последней капли.
Ася замерла под ним — сначала от неожиданности, а потом он почувствовал, что ее накрыло. Она приплыла. Ее огромное тренированное тело просто затрясло мелкой дрожью, мышцы заходили ходуном, ягодицы дергались, спина выгнулась. Из горла вырвался длинный, низкий стон, переходящий в вой, в хрип, в какой-то нечеловеческий звук.
Жидкость хлынула из нее — обильно, горячо, заливая его, кровать, простыни. Она билась в оргазме долго, очень долго, и каждое ее сокращение отдавалось в нем, продлевая его собственное удовольствие.
И сквозь этот вой, сквозь шум крови в ушах, сквозь бесконечные спазмы собственного оргазма, Кирилл услышал:
— Я люблю тебя, Кирилл...
БИ-И-И-И-И-И-ИП!
Кирилл подскочил на кровати как ужаленный.
Будильник орал где-то на тумбочке, разрывая тишину номера. Сердце колотилось где-то в горле, тело было мокрым от пота, простыня сбилась в комок, а между ног все было липко и влажно.
Он ошарашенно огляделся.
Номер. Пустой. Мамина кровать аккуратно заправлена, ее вещей
Один не предсказуемый вечер