там хорошо. Я ему нравлюсь... я действительно ему нравлюсь.
Глава 7 Тишина в классе наказаний
— Никакой Э-лектроники, — продолжает директор Моррис, делая ненужное ударение на букве «Э». Он расхаживает между рядами, как мотивационный оратор, зачитывая правила продленки, хотя в классе всего четверо учеников.
На руках у Морриса плотно сидят белые перчатки, как и всегда. Такие обычно носят медсестры в больницах — эластичные и облегающие. Ходят слухи, что он гермофоб или до смерти боится подхватить какую-нибудь заразу. Некоторые ученики смеются у него за спиной и шутят, что перчатки нужны ему, чтобы не оставлять улик после жутких преступлений. Но он человек скрытный, и я подозреваю, что никто на самом деле не знает, в чем там дело.
— Если вам нужно в туалет, сначала спрашиваете разрешение. Если вас не будет дольше десяти минут, вы официально переходите в статус без вести пропавших, и мы начинаем поисково-спасательную операцию. Это понятно? Трудно разобрать, говорит он серьезно или паясничает. С ним всегда так. Однако суть ясна: он не хочет, чтобы мы тратили лишнее время на перерывы.
— За работу, — завершает он свою отрепетированную речь и щелкает секундомером. Два часа. К несчастью, мама с папой ушли на какой-то пафосный ужин по его работе, а сестра воспользовалась случаем и укатила к своему парню в Миннеаполис. В итоге я осталась без транспорта... а температура на улице должна упасть ниже нуля по Фаренгейту (ниже -18°C). Как ни крути, вечер предстоит паршивый.
Тихо вздохнув, я достаю учебники и «принимаюсь за работу». Математика, английский, геология и листок с заданиями по норвежскому. Последнее почти бессмысленно: шансы, что я научусь говорить по-норвежски в классе, равны точному нулю. Заполнять пропуски и зубрить слова полезно в теории, но мне и раньше-то было трудно поддерживать разговор на этом языке. Я морщусь от этой мысли. Само собой, теперь я вообще ни на каком языке поговорить не смогу. Бедная я несчастная. Поморщив нос, я отгоняю эти мысли и сосредотачиваюсь на домашке.
Время летит незаметно. Когда я выглядываю в окно, солнце уже давно скрылось. Сделав все уроки и умирая от скуки, я оглядываю других горе-учеников. Угрюмая рыжая девчонка с татуировками на обеих руках и трое парней потрепанного вида. Вместе мы, наверное, похожи на малобюджетных косплееров «Клуба „Завтрак“», которые сам фильм в глаза не видели. Один из парней неловко встречается со мной взглядом, и мы обмениваемся измученными, пустыми взглядами. Очевидно, что никто здесь не в восторге. Но в этом ведь и смысл наказания.
От нечего делать я начинаю наблюдать за директором Моррисом, пока тот выводит что-то в документе удивительно четким почерком. В последнее время я столько тренировалась в письме, что могу закрыть глаза и в точности представить изгиб каждой его буквы, просто глядя на то, как он держит ручку и двигает кистью. На руках все те же тесные перчатки.
Неужели ему удобно писать в них?
Раньше я никогда особо не задумывалась о его перчатках. Я была слишком зациклена на собственных проблемах и почти ничего не замечала вокруг. Один из плюсов потери голоса — новообретенная способность слушать и наблюдать. Я изучаю его повадки, ставя под сомнение школьные слухи.
За все время продленки директор Моррис кашляет ровно два раза, и каждый раз он предусмотрительно зарывается лицом в сгиб локтя. Каждый раз, когда кашляет кто-то из учеников, Моррис заметно вздрагивает, и его рука с ручкой замирает. В его глазах в такие моменты читается какая-то глубокая, пробирающая до костей печаль. Глядя на него, я осознаю: его одержимость перчатками — это не причуда и не странность.
Жизнь слабовольного человека