есть, — Дима щёлкнул. — Но не читается. Намочи свитер. Изнутри. Чтобы прилёг. Поняла?
Она не ответила. Ноги сами понесли к раковине. Рванула свитер через голову, на миг оставшись голой в промозглом воздухе. Сунула под ледяную струю, выжала, натянула обратно.
Мокрый акрил впился в кожу холодной, липкой шкурой. Он просвечивал — проступало всё: твёрдые ореолы сосков, синева вен, каждый мускул живота.
В замызганном зеркале сквозь мокрую розовую ткань светилась голая кожа. Контуры — чёткие, будто обмазана глиной. От этого зрелища свело скулы. Не от стыда. Лицо само растянулось в уставшую, профессиональную улыбку. Она поймала в зеркале свой взгляд — со стороны. Увидела себя так, как только что видел Дима. И от этой выставленности напоказ самой себе, глубоко внизу живота дёрнулась знакомая, тёплая судорога. Тело хвалило себя, глядя на своё отражение в чужих глазах.
Она провела ладонями по бокам — мокрая ткань прилипла к рёбрам, врезалась в ложбинку между ягодиц. Свитер был тяжёлым, холодным, но под ним кожа горела. Она сжала пальцами ткань на груди, оттянула и отпустила — влажный шлепок, и акрил ещё плотнее облепил соски. Твёрдые, набухшие, они проступили сквозь розовое двумя тёмными точками. Она смотрела на них в зеркало, и внутри росло странное, тяжёлое удовлетворение. Она была не просто голая — *упакованная*. И упаковка работала.
Щелчки застучали, как дождь.
— Да... — протянул Дима. — Вот это — фактура. Ложись на ковёр. Покажи, как тянется.
Она легла на спину на грязный, выцветший ковёр. Шершавый ворс впился в голую кожу лопаток. Мокрый свитер залип на груди. Ткань задралась, обнажив край бёдер и серые, постиранные трусы.
Она лежала, глядя в потолок с чёрными точками мух. Тело онемело, превратилось в объект. Только глубоко пульсировала постыдная мысль: *«Вот он. Мой выигрышный ракурс. Оказывается, чего-то стоит».*
Щелчки замерли. За дверью — голоса. Игорь. Ещё один, грубый. И женский смех. Узнаваемый.
Дверь распахнулась. Игорь вошёл первым, взгляд скользнул по студии, зацепился за неё. На лице — лёгкое удовлетворение.
За ним — плотный мужчина в клетчатой рубашке. Маленькие глаза упёрлись в неё: грудь — живот — бёдра.
— Неплохо. Форма есть.
Главное вошло последней.
Катя.
Юля узнала её мгновенно. Катя — из училища. Звезда курса, та, что всегда смотрела на неё, Юлю, с холодной, сытой брезгливостью. Та, что обидно шутила за спиной о «коровьих бёдрах». Та, что первой ушла в хороший кордебалет, а потом — замуж за кого-то с деньгами. И вот теперь Катя здесь, в этой грязи, смотрит на неё, раздавленную, мокрую, на грязном ковре.
В затхлый воздух врезался холодный, цветочный запах другого мира. Её взгляд скользнул по помещению и замер на Юле.
На лице Кати не было удивления. Было леденящее узнавание. Взгляд — не мужской, не похабный — скользнул по ней сверху вниз. Медленно. Без любопытства. Замерил: мокрый просвечивающий свитер, грязный ковёр, простые трусы, запрокинутое лицо.
На её лице ничего не дрогнуло. Только губы чуть дёрнулись уголками — в спазме брезгливости.
Щелчок. Не затвора. Внутри, под рёбрами, что-то тяжёлое ударило, выгнав воздух. А внизу, в ответ на этот взгляд, знакомый мускул дрогнул и разжался, выпуская тонкую, тёплую струйку. Трусы стали мокрыми, липкими. И она поняла: Катя это видит. Видит, как дрогнули бёдра, как тёмное пятно на серых трусах расползается. Взгляд Кати задержался там, на этом влажном следе, потом медленно, с сытой брезгливостью, поднялся к её лицу.
Тишина после хлопка двери была густой. В ней плавал запах духов Кати и отпечаток её взгляда.
— Чего встала, статуя? — рявкнул Дима. — Деньги отрабатывай. Перевернись. Покажи, как тряпка на жопе сидит.
Чета Роуз