Прошла неделя. Денег от Ильи не было. Тоска стала физической — как ломота перед дождём.
Она ловила себя на том, что руки, моющие пол, выводили на линолеуме не круги, а резкие линии — аппликации, что когда-то размечали на паркете. Мышцы спины ныли тупой, неудовлетворённой болью. А в том самом месте, где после его взгляда осталось тёплое онемение, теперь стояла пустота. Тяжёлая, густая. Она требовала заполнения.
На третий день она достала из коробочки не только сторублёвку, но и визитку. Провела подушечкой пальца по гладкой бумаге — и в ответ, в той самой пустой точке, дёрнулось короткое, знакомое тепло. Тело проголосовало «за» раньше, чем она успела подумать.
— Алло, — голос Игоря был ровным.
— Это... Юля. Мы фотографировались у дома...
Пауза.
— Юля. Конечно. Формируется группа для коммерческого каталога. Гонорар скромный, полторы тысячи. Интересует?
Цифра провалилась под рёбра и вызвала короткий, влажный спазм где-то глубоко внутри. Он говорил про «процесс», «опыт» — слова из прошлого мира. Они ударили в ту же точку.
— Я... да.
— Договорились?
— Договорились.
Два дня до съёмки прошли в лихорадочном онемении. Тело, получив дату, включилось в режим обратного отсчёта. Внизу живота тлел маленький, тревожный уголёк ожидания.
— --
Студия оказалась в промзоне, в прогнившем ангаре, пропитанном запахом пыли, краски и въевшегося в доски пота. В центре — засаленный бумажный фон с кривыми ромашками. Софиты — допотопные железные коробки.
Фотограф — Дима, лет пятидесяти, в заляпанной толстовке, с глазами, как мокрые тряпки. Кивнул, ткнул пальцем в стойку:
— Переодевайся. Первый комплект — розовый свитер, серая юбка. Быстро, свет жжёт.
За ширмой свитер оказался колючим, юбка — безразмерной, на резинке. Ткань зашипела от статики, прилипла к колготкам. В зеркале — безликая продавщица из провинциального универмага.
— Стой, — сказал Дима, не отрываясь от видоискателя. Голос пустой. — Всё не то. Юбка режет. Сними.
Пальцы сами нащупали холодную собачку молнии, дёрнули вниз. Р-р-рах. Серая ткань соскользнула с бёдер. Воздух лизнул кожу выше колен.
Дима щёлкнул раз, другой. Вздохнул.
— Стоп. Полоса.
Она замерла.
— Резинка от колготок. Синяя тень. Ломает тональность. Снимай.
Пальцы поползли к резинке под свитером. Нащупали мокрый эластичный край. Остановились. *Не могу.*
Вспомнилось другое прикосновение — как в гримёрке перед выпускным, когда педагог, сухой старик с палочкой, поправлял лямку пуанта. Тогда его пальцы были такими же сухими и властными. «Выше держи, линия», — шептал он. Те же пальцы. Те же прикосновения. Только теперь они раздевали не для полёта, а для того, чтобы выставить на продажу.
— Чего встала? — Дима поднял взгляд, ткнул пальцем в её живот. — Вот. Мешает. Ломает линию. Видишь?
Она посмотрела. Увидела складку на колготках. Взгляд, выдрессированный годами у станка, сам оценил: неровно, некрасиво. Импульс отвращения к браку.
Пальцы дёрнулись. Резинка с тихим скрипом поехала вниз. Ткань поползла по бёдрам. Дима щёлкнул затвором.
— Видишь? Уже чище.
— И лифчик. Сними.
Она не поняла.
— Пуговица торчит. Ломает линию, — добавил он с раздражением. — Видишь? Брак. Надо чисто.
Слово «линия» ударило по струнам. Спина сама выпрямилась. Лопатки свелись. Позвоночник вытянулся в безупречную ось. Рефлекс.
— Вот. Мешает. Видишь?
Она посмотрела. Увидела выпуклость на гладком теле. Ошибку. И взгляд согласился: да, это некрасиво.
Пальцы нашли скользкие крючки за спиной. Щелчок. Первый. Щелчок. Второй. Лифчик сполз с плеч, упал на пол влажным шлёпком.
Теперь под колючим свитером не было ничего. Грубая ткань впивалась в кожу. Каждая нитка царапала затвердевшие соски. Она сгорбилась.
— Не зажимайся! — рявкнул Дима. — Расправь! Дыши!
Плечи развелись сами. Холодный воздух хлынул под мышки. Свитер прилип к груди колючей коркой.
В баре, без трусиков