Сентябрьский вечер в башне Гриффиндора растекался по комнате густым, золотистым медом. Последние лучи солнца цеплялись за каменные выступы окон, рисовали длинные тени от резных спинок кроватей и дробились в хрустале флаконов на полке у зеркала. Было тихо — редкое состояние для общей спальни, где обычно царил хаос из книг, свитков, разбросанной одежды и девичьих разговоров.
Лаванды не было. Она, по обыкновению, слонялась где-то в общих комнатах или навещала подруг на других факультетах. В комнате оставались только Гермиона Грейнджер и Парвати Патил.
Гермиона лежала на спине, опираясь на подушки, утонув в складках шерстяного пледа цвета бордо. Тяжелый фолиант «Совершенствование трансфигурационных формул: от теории к мастерству» лежал у нее на груди, но буквы уже начинали плясать перед глазами, сливаясь в серые ряды. Она была на пределе — неделя интенсивных занятий, подготовка к презентации для профессора Флитвика и вечное, гложущее чувство, что она должна быть лучше. Ее разум, эта обычно отлаженная машина, гудел от перегрузки, перескакивая с тезисов о взаимозаменяемости трансфигурационных структур на список ингредиентов для зелья на следующей неделе и на тревожные мысли о предстоящих карьерных консультациях. Она закрыла глаза, пытаясь усилием воли унять внутреннюю бурю. Она, Гермиона Грейнджер, лучшая ученица своего курса, не должна была позволять усталости брать верх. Но в тишине комнаты оборона ослабла.
Шум воды из примыкающей ванной, доносившийся сквозь приоткрытую дверь, прекратился. Через мгновение дверь распахнулась, и в комнату ворвалась струя теплого, влажного воздуха, пахнущего дорогим мылом с нотками сандала и жасмина.
Парвати вышла, неся с собой это облако пара. Она была обернута в небольшое, цвета морской волны полотенце, которое охватывало ее лишь от груди до середины бедер. Ее длинные, черные как смоль волосы были влажными. Она что-то напевала себе под нос — какую-то бойкую мелодию.
Гермиона притворилась, что читает, опустив взгляд в книгу, но периферическим зрением следила за ней. Полотенце упало к ногам Парвати легким шелковистым шорохом.
И Гермиона замерла.
Парвати стояла спиной к ней, выбирая белье из комода. Она была полностью обнажена. Лучи заката, словно живые, обожгли ее кожу, превратив ее из теплого карамельного оттенка в сияющее золото. Они текли по изгибу позвоночника и тонкой талии, подчеркивали идеальные округлости ее ягодиц — упругих, словно созревшие персики, которые, казалось, жили своей собственной, ленивой и соблазнительной жизнью. Ее бедра были крутыми, линия талии — осиной, резко врезающейся в этот женственный силуэт. Она наклонилась, и Гермиона увидела, как играют мышцы ее спины, как тень легла в ложбину между лопатками.
Парвати обернулась, держа в руках черные кружевные трусики, и солнечный свет упал на ее грудь. Парвати была невысокой, но сложенной с такой чувственной гармонией, что дух захватывало. Высокая грудь, примерно третьего размера, с небольшими, темными ареолами, казалась невероятно нежной. На лобке, аккуратно подстриженном в изящный треугольник, сверкали капельки влаги.
Гермиона чувствовала, как кровь приливает к ее щекам. Она должна была отвернуться. Это было неприлично, грубо — подглядывать за соседкой по комнате. Она, Гермиона, всегда ставила во главу угла личное пространство и уважение к другим. Но ее глаза, будто завороженные, не отрывались от Парвати. От этой чувственной, животной красоты, которая была так далека от ее собственной внешности, строгой и аскетичной. Она сравнивала: своя грудь, едва второй размер, более скромные бедра, угловатые плечи. Она всегда гордилась своим умом, а не телом.
— Нравится? — прозвучал мягкий, слегка насмешливый голос.
Гермиона вздрогнула так, что книга соскользнула с нее на одеяло. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Парвати. Та не спешила прикрываться. Она стояла, положив руку на бедро, и смотрела на Гермиону с такой
Многобожиха. Часть 3