в объектив в каком-то парке. Счастливая семья. Под фото лайкают моя мама, и свекровь с глазами бухгалтера. Я закрываю халат, подхожу к окну. Напротив, в такой же серой многоэтажке-панельке, в окне кто-то шевелится. Тень. Может, тоже смотрит. Может, тоже кому-то показывает свою пизду, свои сокровенные тайны, свою тоску, липкую и тягучую, как сперма на простыне.
Телеграм опять вибрирует в руке, отдается эхом в костях.
«Жду продолжения, Глория».
Гипнозу я не верила.
Это для лохов и идиотов, которые ищут волшебную таблетку от своего дерьма. Я свое дерьмо знала в лицо и уживалась с ним. У меня были свои ритуалы, скрепы: утренний кофе, сыворотки для лица за 3000 рублей, отправка фоток своей пизды незнакомцу в телеге перед тем, как идти готовить ужин мужу и сыновьям. Вся это создавала иллюзию контроля, будто я сама дергаю за ниточки.
Но это было до вокзала.
Центральный вокзал в пятницу вечером – это адское пекло, вывернутое наизнанку. Вонь пота, дешевого парфюма из ларька и жареных чебуреков, от которых воняет изо всех помойных ведер. Гул голосов, плач детей, сиплые голоса из динамиков. Я стояла в очереди за кофейной бурдой, которая должна была скрасить мне три часа в плацкарте до родителей. Слава с детьми уже уехали на машине, а я, красотка с маникюром, добиралась на поезде после работы.
И вот он подошел. Не бомж, не цыганка. Обычный мужик. Лет пятидесяти, в немытой куртке цвета асфальта после дождя, с лицом, которое забываешь через секунду. Но глаза... Глаза были как две старые монеты – плоские, тусклые, не отражающие свет.
— Девушка, — сказал он, и его голос был таким же серым и безжизненным, как его одежда. — Плохо мне. Помогите.
Я, дура, поверила. Внутри все съежилось от брезгливости, но я же воспитанная женщина, мать семейства. «Вам врача вызвать?»
Он покачал головой и уставился на меня своими свинцовыми глазами. «Просто... посмотрите на меня. Внимательно. Секунду». Его рука в грязной перчатке совершила плавное движение в воздухе, будто размазывая невидимое стекло.
И я посмотрела. Любопытство стервы, которая думает, что ее не коснется. Желание увидеть дно, но будучи уверенной, что сама она наверху.
Подвох был в его зрачках. Они расширились, стали черными-черными, как два провала в никуда. Он начал говорить. Тихим, монотонным голосом, который врезался прямо в мозг, минуя уши. Это не были слова. Это было шипение, скрежет, ровный гул трансформатора. Он повторял одно и то же, обволакивая, затягивая: «Руки тяжелые... ноги ватные... голова пустая... ты хочешь слушаться... хочешь, чтобы тебя вели...»
Пальцы его холодной руки обхватили мой локоть. Прикосновение было как удар током низкого напряжения – неприятно и парализующе. Он повел. И я пошла. Мои ноги были чужими, голова наполнилась густым, тягучим туманом. Он вел меня, как куклу, в самый дальний, самый грязный угол, за рядами платформ, где пахло мочой, ржавчиной и отчаянием. Там были свалкой набросаны разбитые ящики и пустые бутылки.
Он остановился и развернул меня к себе лицом. Его дыхание пахло перегаром и чем-то кислым.
— Сними трусы, — скомандовал он тем же ровным, безразличным тоном, каким говорят «подвиньтесь».
И мои руки, будто на кукольных нитках, потянулись к поясу. Пальцы скользнули к пуговице джинсов, отстегнули ее. Молния расстегнулась с сухим, пошлым звуком. Я чувствовала, как ткань отделяется от кожи, как холодный, грязный воздух вокзала касается моего живота, лобка. Во мне не было страха. Не было стыда. Была только эта густая вата в черепе и одна-единственная, яркая, как вспышка, мысль: «Сейчас он залезет в мою пизду своими грязными пальцами, и я не смогу ничего сделать. И мне от этого...
корейская любовь