Вместо этого я услышала глухой звук — он расстегнул ширинку. И потом — прикосновение. Не дерева. Горячей, жёсткой, голой плоти. Он прижал свой вздыбившийся член к моим ягодицам, прямо к тому месту, где ткань была мокрой от моих же выделений. Провёл им по щели, с силой прижимая к нежной плоти.
Я ахнула. Волна огненного стыда и такого же огненного, невероятного удовольствия ударила в мозг. Всё моё тело вздрогнуло и вспыхнуло. Я почувствовала, как внутри всё сжимается, пульсирует, как влага хлынула с новой силой, смазывая его головку прямо через ткань.
— Ага... — он прохрипел с торжеством. — Такой же шлюшкой оказалась, как и все. Только вид другой.
Он отодвинулся. И тогда ударил.
Шлёп!
Удар был жёстче, чем женщинам. Боль острая, жгучая, разлилась по ягодице. Я вскрикнула.
— Считай! — рявкнул он.
— Один! — выкрикнула я, и мой голос сорвался на визг.
Но боль была лишь верхушкой айсберга. Под ней бушевал океан наслаждения. Каждый нерв в той области, куда пришелся удар, взрывался фейерверком ощущений, которые немедленно сливались с тем самым влажным огнём в глубине. Я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось и заныло, требуя больше.
Шлёп!
— Два!
Я зарыдала. Но слёзы были не только от боли. От осознания того, что происходит. От того, что моё тело, моё, предательски ликует под ударами этого животного.
Шлёп!
— Три!
Ягодицы горели. Но ещё сильнее горело между ног. Я непроизвольно подалась бёдрами назад, навстречу следующему удару, ищущая облегчения в этой садомазохистской алхимии боли и удовольствия.
Шлёп!
— Четыре!
Виктор тяжело дышал, его возбуждение было заметно невооружённым глазом. Он видел, как я двигаюсь. Видел моё унижение и мой отклик.
Шлёп!
— Пять-а-ай! — мой крик превратился в стон.
Последний удар. Я повисла на пуфике, дрожа всем телом. Ягодицы пылали, но это был ничто по сравнению с тем вихрем ощущений внизу. Я была на грани. Ещё немного — и я кончу просто так, стоя согнувшись, на глазах у всех.
Но он остановился. Он тяжело дышал, застёгивая ширинку. Потом отступил.
— Всё. Первый урок окончен, — сказал он хрипло. — Убирайтесь. И помните — кто в доме хозяин.
Алёна и Настя, рыдая, помогли мне подняться. Мы, три женщины с пылающими задами, в одинаковых унизительных пижамках, поплелись из гостиной. Я шла последней, и прежде чем выйти, я обернулась.
Виктор стоял, прислонившись к креслу. Он смотрел на нас, на наши отступающие фигуры. И на его лице была не злоба. Была благодарность. Чистое, неподдельное наслаждение. Он получил всё, что хотел. Месть. Власть. И тайное, извращённое возбуждение от зрелища трёх наказанных, возбуждённых женщин. Его рука лежала на ширинке, слегка поглаживая вздыбившуюся плоть.
В нашей комнате мы молча легли на свои кровати, лицом вниз. Ждать, пока боль утихнет, было бесполезно. Она не утихала. Она тлела, смешиваясь с другим, более стойким жаром.
Через час, когда в квартире воцарилась тишина, Настя тихо позвала меня.
— Коля... Оля? Ты спишь?
— Нет, — прошептала я.
— Больно?
— Да.
Она помолчала. — Мне... мне тоже. Но... это ведь неправильно, да? То, что мы... что мы чувствовали.
Я не ответила. Я знала, что она чувствовала то же самое. Предательский зуд, влагу, пульсацию.
— Пока тебя не было, — начала она тихо, как будто боясь, что слова сгорят в воздухе, — со мной кое-что происходило. В транспорте. С тренером.
Я перевернулась на бок, смотря на её силуэт в темноте.
— Какой тренер? — спросила я, хотя догадывалась.
— Игорь. Он тренирует и меня, и Катю по вечерам. Он... он такой. На него все смотрят. Сильный, красивый. Но взгляд у него... цепкий. — Она замолчала, потом продолжила ещё тише. — Однажды после
Морской бинокль