Это будет сложно, грязно, бюрократически унизительно - но возможно.
Потом они уедут.
Не на край земли. Просто из Москвы. Туда, где можно хотя бы начать без этого коридора за спиной.
— Куда? - спросила Лена.
Ирина подумала.
— В Калугу, наверное. У меня там бабушкина дача. Не совсем дача - старый дом. Зимой тяжело, но жить можно. А потом решим.
— Вы сейчас предлагаете мне Калугу как форму счастья?
— Я предлагаю Калугу. А честность - уже как получится.
— Звучит почти эротично, - сказала Лена.
Ирина впервые за много дней рассмеялась. Тихо. Устало. Живо.
И этого смеха оказалось достаточно, чтобы обе вдруг почувствовали: да, возможно, впереди будет холод, счета, чужие взгляды, работа попроще, страхи по ночам и куча бытовой грязи. Но среди всего этого будет и шанс. Небольшой. Не гарантированный. Но уже не украденный.
Эпилог
В Калуге снег лежал чище, чем в Москве.
Не потому, что мир там был лучше. Просто меньше машин, меньше суеты, меньше людей, которые считают своим долгом жить у тебя под кожей. Старый дом на окраине действительно оказался пригоден для жизни - печка, скрипучие полы, яблоня во дворе, сени, где пахло холодным деревом и прошлым. Первые недели они топили плохо, спали в свитерах, возились с проводкой, ругались из-за мелочей, ездили на рынок за продуктами, разбирали коробки, искали, где в этом городе можно преподавать, писать, переводить, просто зарабатывать на жизнь.
Было трудно.
По-настоящему трудно.
Не литературно.
Однажды ночью Лена расплакалась от усталости: в доме снова выбило свет, а утром надо было ехать в Москву за документами. Они учились не только любить, но и жить рядом - без спектакля, без катастрофы как постоянного фона.
Это оказалось сложнее, чем казалось им в Москве.
И, кажется, честнее.
Лена закончила свой год. Не блестяще, не с триумфом, а упрямо, через бумаги, переносы, косые взгляды и помощь двух редких порядочных людей, которым хватило мужества не задавать лишних вопросов. Ирина устроилась сначала редактором в маленькое издательство, потом начала читать курс онлайн и писать большую статью о женской эпистолярной прозе двадцатого века - ту самую, о которой давно мечтала, но всё не доходили руки, потому что жизнь до этого была занята, работой, осторожностью, самоконтролем, выживанием в системе.
Мать Лены не звонила три месяца.
Потом пришло первое сообщение:
Жива?
Лена долго смотрела на него. Потом ответила:
Жива.
Больше в тот день ничего не было. Но и этого оказалось достаточно, чтобы Лена не удалила сообщение.
Весной, когда снег сошёл и в саду у дома проступила старая тропинка к калитке, Ирина нашла в коробке с книгами своё кольцо. Она, оказывается, забыла его завернутым в платок ещё при переезде.
Лена сидела на крыльце с кружкой чая.
— Нашли? - спросила она.
Ирина села рядом.
Аметист в солнечном свете был уже не почти чёрным, а густо-лиловым. Трещина внутри камня блестела тонко, как нитка воды.
— Да, - сказала Ирина.
Пауза.
— Может, хватит мне выкать? - вдруг сказала Ирина, глядя не на Лену, а на аметист в своей ладони.
Лена не ответила сразу. Потом улыбнулась краешком губ.
— Попробую.
Аметист в солнечном свете был уже не почти чёрным, а густо-лиловым. Трещина внутри камня блестела тонко, как нитка воды.
— Наденешь? - спросила Лена. Уже без "те".
Ирина посмотрела на кольцо, потом на свою руку.
— Не знаю.
Лена взяла его, повертела в пальцах.
— А мне нравится, - сказала она. - Нормальное кольцо.
Ирина усмехнулась.
— Нормальное?
— С трещиной. Значит, живое.
Во дворе кто-то позвал собаку. У соседей звякнуло ведро. С реки тянуло сыростью.
Подарок