Когда Дима в студии, я остаюсь дома одна. Мне нравится это время. Можно спокойно ходить по квартире босиком, трогать вещи, которые он купил, смотреть на них без его взгляда. Мрамор столешницы, блеск шкафа. Всё красивое. Всё моё. Ну, почти.
В спальне перед зеркалом смотрю на себя. На блузку — шёлковую, дорогую, которую он выбрал, и пальцы сами расстёгивают пуговицы. Одну. Вторую. Третью. Кожа под тканью бледная, мягкая, не тронутая солнцем. Грудь тяжёлая, белая, с тёмными ареолами. В Твери мужики с ума сходили. А сейчас всё спрятано под дорогую ткань.
На кухне, забравшись на подоконник, смотрю на огни за окном. Достаю сигарету — из тайника, за батареей. Прикуриваю, открываю форточку, выпускаю дым в щель. Он тут же рвётся наружу, тает в темноте. Он не знает, что я курю.
В Твери мне было проще. Подойдёт какой-нибудь, скажет что-нибудь, улыбнётся. Я улыбнусь в ответ. Если приглянется, то потом — к нему в машину, на заднее сиденье. Или в подъезд. Или куда-то ещё. Там не думали, просто брали, а я давала.
А внутри... под кожей уже чешется. Также чесалось в Твери, когда я, наигравшись с одним, довольно ловила на себе взгляды другого. За это меня бабки у подъезда называли «ветреной», а пацаны — «своей в доску». Но мне было наплевать. Пока не стало страшно, что так и буду менять парней как носки, пока не состарюсь.
Дима думает, я «тихо тлею». Нет. Я уже задохнулась от этой его чистенькой, правильной жизни.
Пальцы невольно сжали подоконник. Не от страха, не от того, что хочу, а от того, что устала это скрывать.
После того вечера в клубе он стал другим. Внимательнее. Смотрит за ужином, будто пытается разглядеть ту, что смеялась с барменом. Иногда ловлю его взгляд — тяжёлый, задумчивый. Наверное, он хотел невинность. А нашёл... это. И заинтересовался как учёный — грязной бабочкой.
---
Однажды ночью, во время секса, он закрыл глаза. Движения стали резче. Лицо странное, отстранённое.
Я лежала под ним, смотря в потолок. Дыхание сбилось, стало хриплым. Его пальцы впивались в мои бёдра. Он двигался во мне, но его не было. Он был там, в клубе. Смотрел, как я смеюсь с тем барменом, трогаю его за руку. Наверное, представлял чужие руки на моей талии.
Меня скрутило. Тихо, без звука. Я закусила губу, вжалась лицом в подушку.
Он открыл глаза, удивлённый. Поцеловал в щёку. Вышел. Я слышала, как зашумела вода в душе.
Лежа, слушала воду. По телу мурашки. Внизу живота ныло.
Утром он варил кофе. Молча. Поставил передо мной чашку.
— Сегодня съёмка, — сказал, не глядя. — На природе. Нужны... свежие кадры. Настоящие.
Я кивнула. Отпила. Кофе горький.
Глава 4. Поле
Утро началось с его деловитой суеты. Он упаковывал аппаратуру, проверял свет. Говорил мало. Пальцы чуть дрожали, когда он настраивал объектив. Сосредоточенное, хищное возбуждение. Как в клубе. Только теперь оно было направлено на меня.
— Сделаем свежие кадры, — сказал он. — На природе, на солнце. Более... естественные.
Слово «естественные» он произнёс с особой интонацией. Не «красивые». Именно «естественные». Как будто хотел содрать с меня всё наносное.
Я надела белый сарафан на тонких бретельках — тот самый, который он сам купил, сказав, что он «подчёркивает невинность». Ткань была тонкой, почти прозрачной на свету. Я стояла перед зеркалом, смотрела на себя. Бретельки сползали с плеч. Сарафан был коротким, край едва прикрывал ягодицы.
Через час мы уже ехали по шоссе. За окном тянулись поля, небо было белым от жары.
---
Поле подсолнухов оказалось огромным, золотым и душным. Солнце палило. Воздух тяжёлый, густой, пах нагретой землёй, пыльцой, чем-то сладким и
Автобиография извращенца