приторным. Стебли выше головы, шершавые, в мелких колючках. Когда я шла между ними, листья царапали руки, оставляя красные полосы.
Было жарко, ткань сарафана прилипла к спине, к груди. На коже — его взгляд через видоискатель. Холодный, оценивающий, ищущий.
Я позировала среди этих гигантских, поникших голов. Выгибалась и замирала по команде, смотря в объектив. Солнце слепило, пот стекал по шее, щипая глаза.
А потом я услышала хруст. Не тот, что от моих шагов. Чужой. Тяжёлый.
Я обернулась. Мужик в заляпанном комбинезоне шёл по меже прямо на нас. Я замерла в полуприседе. Сарафан задрался выше, чем нужно. Бретелька предательски сползла с плеча.
Он смотрел. На грудь. На ноги. На то, что открылось.
Я посмотрела на Дмитрия. Он опустил камеру. Молча смотрел. На меня. На мужика. Ждал.
Мужик приблизился. Стебли хрустели под его шагами. Остановился в трёх шагах. Глаза впились в мои обнажённые ноги, в то, что угадывалось под тонкой тканью. Грубо. Жадно. По-хозяйски.
Я чувствовала оба взгляда. Димы — острый, как скальпель. И мужика — грубый, царапающий кожу, как наждак.
Оба этих взгляда, сливаясь, жгли. Я горела.
— Ой! — вскрикнула я. Громко, нарочито, и засуетилась, пытаясь прикрыться. Сарафан скользил, не слушался. Бретелька упала совсем, открыв часть груди.
Мужик постоял ещё немного, потом сплюнул и побрёл дальше, раздвигая стебли.
---
Мы сели на плед. Я не могла успокоить дыхание, пила воду из бутылки — горлышко дрожало в пальцах, вода проливалась на грудь, оставляя мокрые пятна на тонкой ткани.
— Он всё видел! — выдохнула я.
Голос был хриплый, чужой. Руки дрожали. Я думала о том, как он смотрел. Как я стояла под его взглядом. А где-то глубоко, внизу, уже ныло — ровно, настойчиво.
— Хочу ещё пофотографировать, — сказал Дмитрий.
Я посмотрела на него. Прямо. В глаза. Он не отводил взгляд.
— Ничего, что мужик этот снова может выскочить?
Он ответил не сразу. Секунда. Другая. Ветер шуршал подсолнухами. Далеко лаяла собака.
— Ну и ладно. Он и так уже всё увидел.
И рассмеялся. Сухо, коротко.
Я рассмеялась в ответ. Не своим старым смешком. Другим — низким, хриплым.
— Ну, рули, маэстро, — сказала я, вставая.
---
Я отошла за машину, достала из сумки чёрное платье. Стянула через голову сарафан, надела короткое — ещё короче, чем то, что было. Чёрное, обтягивающее. Ткань тонкая, под ней ничего.
И тут у меня мелькнула мысль: а если... если я сниму трусы. Мысль глупая, дерзкая. Сердце заколотилось. Я представила, как он смотрит. Как его глаза вылезут из орбит. Как Дима будет это снимать.
Я не сняла. Но мысль осталась.
Дима кивнул в сторону старой избы, черневшей в конце поля.
— Туда, — сказал он.
Мы пошли дальше. Подошли к избе. Мужик вышел на крыльцо, закурил. Смотрел. Не скрываясь.
Там я медленно наклонилась к корзинке, задерживаясь в позе. Чувствовала, как платье натягивается на груди. Чувствовала, как ткань ползёт вверх по бёдрам. Знала — он видит. Ловила его жадный, тяжёлый взгляд.
В какой-то момент я обернулась и увидела, как Дмитрий снимает его. Мужика. Его жадное, заворожённое лицо. В фокусе был он. А я — размытый, соблазнительный фон.
Солнце клонилось к закату, когда мы наконец собрались. Я села в машину, чувствуя, как пыль въелась в кожу.
---
Возвращаясь домой, мы молчали. Но молчание было другим. Густым, как смола. Я сидела, прижавшись к двери. Смотрела на его профиль в свете фар — жёсткий, сосредоточенный. Руки на руле — пальцы белые от напряжения.
Тело ныло — отзываясь дрожью — в ногах, в животе. Я сжала бёдра, и вдруг почувствовала запах, свой запах — кисловатый, тяжёлый, предательский — от взглядов того мужика.
Татьяна. 6-ая часть. Первый рассказ Рафаэля о невесте-шлюхе Юле.