Мадлен, старшая сестра мамы, была на пять лет старше её. На момент событий, которые я сейчас опишу, ей было, значит, сорок четыре года, а мне — простой расчёт — …пятнадцать.
Когда я вспоминаю тётю Мадлен, я вижу одну из тех американских актрис, которые и в сорок, и в пятьдесят лет всё ещё выглядят как модели с обложек. Высокие, блондинки, желанные, такие, каких мы видим на Каннском фестивале, обтянутые сверкающими платьями, с декольте до пупка, покачивающие бёдрами на красной ковровой дорожке по лестнице.
Да, именно такой была тётя Мадлен, когда случилось то, о чём я вам расскажу. На лестнице, кстати, и тоже на Лазурном Берегу, где у неё был большой дом, скрытый под бугенвиллеями. Мои родители уехали в романтическую поездку по тылам Прованса и оставили меня под её присмотром — выше всяких подозрений…
Я до сих пор слышу, как тётя, которая любила за ужином выпить розового вина из Вар, бросала мне:
— Ну всё! Я иду спать! Ты поможешь мне подняться по лестнице, мой маленький Жюльен?
Я знал эту лестницу всю жизнь. Узкая, тёмная, как в старых сельских домах, где зимой нужно было сохранять тепло из нижних комнат. Она поднималась довольно круто, покрытая дорожкой из тёмно-красного ковра, между двух стен, до первого этажа дома.
Я очень любил тётю Мадлен. Она всегда была добрая и ласковая со всеми. Но особенно ласковой и игривой она была со мной, даже если с высоты моих …пятнадцати лет она казалась мне пожилой женщиной… И всё же я начинал интересоваться глубокой ложбинкой и округлостями её декольте, когда она наклонялась ко мне, чтобы положить кусок торта. Меня волновало также мимолётное раздвигание её бёдер, когда она садилась напротив меня в кресло. Она закидывала одну длинную ногу на другую, открывая кромку чулок, и быстро одёргивала юбку. И смотрела на меня с понимающей улыбкой, словно говоря:
«Я знаю, на что ты пялишься, маленький шалун!»
Именно в то время она научила меня игре, которая заключалась в том, чтобы якобы толкать её сзади, невинно упираясь руками в её широкие ягодицы, чтобы якобы помочь ей подняться по лестнице в её спальню.
— Давай, мой маленький Жюльен! Толкай! Делай вид, будто это большие мячи.
Хитрая бестия знала, что я обожал играть в мяч. И её круглые ягодицы казались мне большими блестящими резиновыми шарами — то жёлтыми, то белыми, розовыми или зелёными, в зависимости от цвета юбки.
В тот вечер мячи были красными. Я любил красный. Кто знает, не было ли у меня уже в …пятнадцать лет, подсознательно, представления о связи между красным и сексуальным удовольствием, как я узнал позже в некоторых «особняках»? Но нет, я преувеличиваю… Или, во всяком случае, забегаю вперёд…
Передо мной была Мадлен, вернее, её задница, обтянутая юбкой цвета яркого вермильона, медленно поднималась по ступенькам. По её длинным мускулистым ногам бежала чёрная линия чулок до самых ступней в тонких туфлях на высоком каблуке. Я кладу свои молодые руки на две широкие ягодицы и толкаю. Мадлен продолжает подниматься. Сегодня слишком медленно, отчего мне приходится давить сильнее. Она смеётся, падает на колени на ступеньку, замирает, опираясь локтями на две ступеньки выше, голова в руках, задница выставлена перед моими глазами.
У неё что, дурнота? Нет! Я слышу приглушённый смех.
— Не беспокойся, мой маленький Жюльен, — шепчет она, — это вино. Я не тороплюсь, отдыхаю.
От удовольствия, а также из любопытства я провожу руками по её ягодицам. Как не поддаться искушению, когда тётя играет в эту игру и позволяет мне? Округлости, атлас, мягкость…
Свадебное приключение.