напряжение ушло. Ее огромные руки медленно, неуверенно обняли его худую спину. Она ответила на поцелуй. Нежно, с той странной, инопланетной грацией, что была ей свойственна. Поток ругани прекратился, сменившись тишиной, нарушаемой лишь их дыханием.
За этим последовала попытка заняться любовью. Попытка эпически нелепая, полная комичных неудач. Разница в росте была катастрофической. Паук, даже встав на самый высокий камень, доставал ей примерно до груди. Первая позиция, которую они инстинктивно попробовали — он перед ней — закончилась тем, что его лицо уткнулось ей в живот, а член тыкался куда-то в район колена.
— Подожди, — пробормотала Кири, ее хвост беспокойно вилял. Он инстинктивно потянулся к Пауку, ища его хвост для традиционного цахейлу — соединения нервных окончаний, но, конечно, не нашел ничего, кроме пояса от рваных штанов. Хвост завис в воздухе в растерянности.
Они попробовали лечь. Но Кири была слишком тяжелой, а Паук слишком легким. Когда она легла на спину, он, пытаясь взобраться на нее, походил на муравья, штурмующего синий холм. Когда он лег, а она сверху, он едва не исчез под ее массой полностью, испуганно пискнув: «Я еще нужен!»
Со стороны это выглядело бы до смешного нелепо: крошечный, бледный человечек и величечная, синяя дочь Эйвы, неуклюже толкающиеся, спотыкающиеся, путающиеся в конечностях и хвостах, смущенно хихикая и бормоча извинения. Это была не страсть, а скорее живая иллюстрация к проблемам межвидового скрещивания.
Но упорство и то странное, теплое чувство, что витало между ними, сделали свое дело. Методом проб, ошибок и нескольких неожиданно удачных находок (оказалось, край каменной плиты — отличная опора для разницы в росте) они все же нашли свою, уникальную, неловкую, но работающую позицию.
Кири села, спиной к стене пещеры. Она взяла Паука за бёдра и поставила его перед собой на колени. Так их лица оказались почти на одном уровне. Она была всё равно намного шире, массивнее, но теперь он мог смотреть ей в глаза.
Она сама направила его член к своему входу, всё ещё пульсирующему и залитому соком. Кончик коснулся складок, скользнул, и тогда она, положив руки ему на ягодицы, притянула его к себе, одновременно подавшись навстречу бёдрами.
И когда наконец все сошлось, когда Паук вошел в нее, а она обняла его своими длинными руками, прижав к груди, комедия сменилась чем-то другим. Нежностью, странной и новой для них обоих, смешанной с чисто физическим удивлением от того, что это работает.
Он вошёл. Медленно, преодолевая невероятную, обжигающую тесноту. Он застонал, уткнувшись лицом в её шею. Она была ещё плотнее, чем Нейтири, но здесь не было насилия. Было взаимное усилие, борьба с анатомией, которая в итоге увенчалась успехом. Он был в ней. До самого основания.
— Двигайся, — прошептала она ему в ухо, её губы коснулись его мочки.
И он начал двигаться. Сначала медленно, неуверенно, привыкая к новым ощущениям. Её руки лежали на его бёдрах, не толкая, а просто направляя. Его собственные руки обнимали её шею, он цеплялся за неё, как утопающий. Каждый толчок загонял его глубоко в её синюю плоть, каждый уход почти до конца заставлял её издавать тихий, похотливый вздох.
Постепенно ритм ускорился. Он нашёл удобный упор, упираясь коленями в мох между её ног, и начал трахать её по-настоящему. Уже не робко, а с той самой яростью и обидой, что копились в нём. Но теперь эта ярость находила выход не в разрушении, а в соединении. Он вбивал себя в неё, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него в ответ на каждый толчок, как её горячее дыхание обжигает его плечо.
Память