Прошла неделя. Тяжёлая, липкая, как варенье, которое никак не сварится. Мы с Димой жили как два призрака в одной квартире. Разговаривали о еде, о счетах, о работе. Ни слова о том, что случилось. Ни слова о Марате. Но он висел между нами, как тот софтбокс — огромный, яркий и невыносимый.
Фотографии Дима так и не показал. Говорил, «сыроваты», «нужно ещё поработать в редакторе». Но я знала — он их просто прячет. Прячет от меня. А может, и от себя. Потому что на них была правда. А правду иногда страшно увидеть даже тому, кто её добыл.
Я ловила себя на том, что постоянно думаю о том вечере. Не целиком, а кусками. Как его рука на моей груди. Как он растирал мои ладони. Как его бедро твёрдо упёрлось в моё. Эти мысли приходили в самый неподходящий момент: на совещании, в метро, за готовкой ужина. Я краснела, теряла нить разговора, пересаливала суп. И злилась на себя. Но остановиться не могла. Это было как зуд. Постоянный, назойливый зуд под кожей, который не давал покоя. И единственным лекарством от него был... он. Его руки. Его взгляд. Его сила, которая заставила моё тело вспомнить, чего оно хочет на самом деле.
Я ловила себя на том, что проверяю телефон. Не для Димы. Для него.
Иногда, лёжа рядом с Димой, я смотрела на его профиль и думала: «Что он сейчас видит, когда закрывает глаза? Моё лицо? Или кадры с той фотосессии?» Мне казалось, я знаю ответ. И от этого было больно и... странно щекотно. Как будто мы делили какую-то грязную, страшную тайну. И эта тайна связывала нас крепче, чем любовь.
---
Утром в субботу мы сидели за завтраком. Дима размазывал джем по тосту, смотрел куда-то мимо меня. И вдруг, не глядя, сказал:
— Слушай... Фотографии с Маратом... они вышли... необычно.
У меня в горле пересохло. Я отпила глоток чаю, но он был как кипяток.
— Да? И что?
— Сыроваты ещё, — повторил он свою мантру. — Но потенциал есть. Большой. Нужна ещё одна сессия. Более... глубокая. Чтобы прочувствовать динамику.
«Динамику». Какое умное слово. А я слышала за ним другое: «продолжение». Он хотел продолжения. После недели молчания, после его запертой двери — он хотел, чтобы всё повторилось. Только «глубже».
Во мне боролись два чувства. Первое — дикий, панический страх. Я ещё помнила, как всё тело дрожало потом, как было стыдно. Второе — жгучее, постыдное любопытство. А что, если «глубже»? Что это значит? Что будет, если он снова прикоснётся? А если... не только прикоснётся?
Я смотрела на Диму, на его руки, которые нервно перебирали нож. Эти руки держали камеру и ловили каждый мой вздох. Они разрешали. Они поощряли. И теперь они снова тянулись к той тёмной игре. Как будто Дима, попробовав наркотик один раз, уже не мог без него.
— И что, опять его звать? — спросила я. Голос у меня был ровным, будто спрашивала про счёт за электричество.
— Давай. Чтобы не терять настрой, — он сделал вид, что это чисто технический вопрос. — Он вроде адекватный парень, в работе понятливый.
«Адекватный». «Понятливый». Словно речь о сантехнике, а не о мужчине, который за один вечер перевернул всё в моей голове и в моём теле. Которого я теперь видела во сне.
Я задержала на нём взгляд. Хотела разглядеть в его глазах хоть каплю ревности, боли, нежелания. Но увидела только напряжённое ожидание. Он ждал моего ответа. Как судья ждёт вердикта. Я смотрела на его губы, но не слышала. В голове был Марат.
Это по любви