её отец — какой-то мелкий чиновник, а мать — учительница литовского. Что она с детства ненавидела советскую символику, но любила русский язык. Парадокс, который она объясняла просто: «Язык оккупанта красивый, как яд в хрустальной рюмке».
Она приехала в Москву в двадцать. С одним чемоданом и дипломом вильнюсского университета. И сразу поняла: здесь мужики другие. Не такие флегматичные, как её соотечественники. Не такие покладистые.
— С литовскими пацанами было легко, — рассказывала она мне в нашу первую ночь, когда я лежал у её ног на полу её съёмной квартиры на Полянке. — Йозасы и Петрасы — они как болотная вода. Тёплые, вязкие, медленные. Я ставила их на колени — они вставали. Я садилась им на лицо — они лизали. Я говорила «открой рот» — они открывали. И никто никогда не сказал «нет». Никогда.
Она помолчала. Я лежал, щекой прижавшись к её ступне. Она только что сняла обувь, и от её ноги пахло кожей туфельки и потом. Потом женской ноги.
— А один, — продолжила она, и в голосе появилась усмешка, — один Альвидас (или Петрасас, я уже путаю) попросил меня... написать ему в рот. Представляешь?
Я не представлял. Но меня бросило в жар.
— И ты? — спросил я, задыхаясь.
— Я подумала: почему нет? Он был послушным мальчиком. Очень послушным. Я сделала это стоя, как статуя свободы. А он глотал. И потом целовал мои пальцы. Говорил, что это нектар.
Она рассмеялась. Тот самый низкий, горловой смех.
— Литовские парни обожали быть моими рабами. Говорили, что я веду себя как русский оккупант. Знаешь, у нас в Литве пропаганда всё время пугает: «русские придут и будут вами командовать». А они были счастливы, что кто-то ими командует. Им надоела свобода. Им хотелось, чтобы их унижала красивая женщина с голубыми глазами и белыми волосами.
Она наклонилась ко мне. Погладила по голове.
— А потом я переехала сюда. Думала, с русскими будет сложнее. Русские мужчины — они гордые. У них танки, космос, «держитесь там, мужики». Но оказалось... — она сделала паузу, — оказалось, что русские ещё покладистее литовцев. Им только дай повод. Скажи «на колени» — и они упадут. Скажи «лижи» — и они будут лизать. Андреи, Сергеи, Дмитрии... Я их меняла как перчатки. Все хотели быть моими мальчиками для битья.
Она посмотрела мне в глаза. Я лежал у её ног, и мне казалось, что я тону в её взгляде.
— А ты, Юрий Николаевич, — сказала она, — ты особенный. Ты не просто мальчик. Ты — папик. С деньгами. С квартирой. С машиной. Ты можешь дать мне то, чего не могли дать Йозасас и Петрасас. Комфорт. Шубы. Путешествия. Дом в Испании, в конце концов.
— И что я получу взамен? — спросил я.
Она встала. Медленно расстегнула юбку. Она упала на пол. Потом — трусы. Тонкие, кружевные, чёрные.
Она развернулась ко мне спиной. Наклонилась. И медленно опустилась.
Прямо на моё лицо.
Её попа была идеальной. Не сухой фитнес-попой, нет. Мягкой, тяжёлой, женской, настоящей. Она села так, что я почувствовал всю её — тепло, влажность, запах. И свой собственный ужас. Который мгновенно превратился в дикое, животное возбуждение.
— Ты получишь меня, — сказала она, покачиваясь. — Всю. Каждый день. Каждую ночь. Я буду твоей Госпожой. А ты будешь моим... инструментом. Не мужем. Не любовником. Инструментом. У тебя есть язык? Он мне пригодится. У тебя есть член? Может быть, тоже. Но главное — у тебя есть кошелёк. И колени. Ты умеешь стоять на коленях, Юрий Николаевич?
Львица и Жеребец