Сознание возвращалось медленно, как тяжелая волна, накатывающая на берег. Состояние было чуть лучше - голова уже не кружилась, слабость отступила, но тело все еще ломило, как после долгой болезни. Я лежал на кровати в той же одежде, в которой пришел с работы. Штаны были расстегнуты. Я посмотрел вниз - и вспомнил.
Вспомнил всё.
Как я стоял в коридоре, как заглянул в кухню Миши, как увидел Аню на коленях. Как она сосала его член. Как он ел мой пирог. Как я вернулся в спальню, лег, заснул. Как проснулся от ее стонов за стеной.
Но теперь, в полумраке комнаты, с чистым утренним сознанием, мне казалось, что это был кошмар. Просто страшный, отвратительный сон. Да, точно. Сон. У меня была температура, давление скакало - мозг мог нарисовать любую картину.
Вот кошмар мне приснился. Как будто Аня и Миша. Стоп! Это же был сон? Или...
Я сел на кровати. Комната была пуста. Простыня рядом - холодная. Аня не спала со мной.
Я встал. Ноги держали. Голова была ясной. Я прошел в коридор, на ходу застегивая штаны. И столкнулся со своей женой.
Она шла из кухни, неся в руках пустую посуду. Большую тарелку - из тех, что были у Миши. И кружку. И вилку. Ту самую посуду, из которой он кушал. На тарелке остались крошки - от моего яблочного пирога.
Это был не сон.
Наши взгляды пересеклись. Она замерла на месте, как кролик перед удавом. Ее лицо побледнело, глаза расширились. Она была испуганной - испуганной так, как я не видел ее никогда. Даже в ту ночь, когда Миша впервые приставал к ней. Этот страх был другим. Это был страх разоблачения.
— Рома? - ее голос дрогнул. - Ты... ты давно тут?
— Достаточно, - ответил я. Голос звучал ровно, холодно - я сам не узнавал себя. - Я всё видел.
Она не спросила - что именно. Она знала. По ее лицу, по тому, как она опустила глаза, как ее плечи поникли, я понял, она знала, что я видел.
— Как ты могла так поступить? - продолжил я. В голосе прорезалась горечь. - Да еще с кем? С ним! С этим... с уголовником, с пьяницей, с человеком, который нам даже не ровня!
По лицу Ани потекли слезы. Тихие, без всхлипов. Она стояла с тарелкой в руках и плакала молча, и эти слезы были страшнее любых криков.
Я смотрел на нее и чувствовал странное - не гнев, не ревность, не желание ударить или разорвать отношения. Я чувствовал любопытство. Мне важно было узнать, как такое произошло. Потому что я знал свою Аню. Знал, что она не могла сама. Не могла просто так взять и изменить мне. Тем более с соседом, которого она боялась. Значит, что-то произошло. Что-то, что сломало ее сопротивление. Что-то, о чем она молчала.
Я взял ее за руки. Они были теплыми - горячими даже. Дрожали.
— Пойдем на кухню, - сказал я мягче. - Успокойся. Расскажи мне, что произошло. Всё. С самого начала.
Она кивнула. Поставила тарелку на столик в прихожей - я заметил, что это была посуда из нашего серванта, которую Аня брала только для особых случаев. Посуда, которую она дала Мише. Посуда, из которой он ел.
Мы прошли на кухню. Я сел на свой обычный стул - тот, с которого видно окно. Аня села напротив, сложила руки на столе, опустила голову. Слезы все еще текли, но теперь медленнее.
— Рассказывай, - сказал я.
Она глубоко вздохнула. Потом начала говорить. Тихим, прерывающимся голосом, иногда замолкая, чтобы вытереть слезы.
Проучил?