сказал он, не глядя ей в глаза. — Завтра отнесу. Всё кончено. Я не могу больше жить с этим. С тобой.
Она замерла в дверях, сумка выпала из рук. Мир для неё рухнул во второй раз — теперь уже окончательно. Шок был таким острым, что она сначала не могла даже дышать. А потом слёзы хлынули, и она бросилась к нему — на колени, прямо на ковёр, обхватив его ноги руками.
— Вадик, нет... пожалуйста, не делай этого! — голос её сорвался на визг, полный отчаяния. — Я всё сделаю! Всё, что угодно! Я уйду из квартиры, буду спать на полу, буду готовить, убирать, только не разводись! Я люблю тебя... я сделала всё ради тебя там...я сделаю все ради тебя сейчас...не бросай меня!
Она рыдала, прижимаясь лицом к его джинсам, слёзы пропитывали ткань. Руки её дрожали, пальцы вцеплялись в его бёдра, как в последнюю опору. Она обещала, умоляла, унижалась до предела:
— Я изменюсь... я никогда не напомню о том, что было... я стану той, какой ты хочешь... только не уходи. Без тебя я ничто. Пожалуйста, дай мне шанс... один шанс...
Вадик стоял неподвижно, глядя в стену. Её слёзы жгли ему кожу даже сквозь ткань, но внутри было только холодное, пустое равнодушие, смешанное с гневом.
— Хватит, — наконец произнёс он, отстраняясь. — Ты уже всё сделала. И я видел. Фото напомнило. Я не могу даже смотреть на тебя без тошноты. Развод — и точка.
Она ползала за ним по полу, хватала за руки, целовала ладони, но он вырывался, уходил в комнату и закрывал дверь. Ничего не помогало. Мольбы тонули в его молчании, обещания разбивались о стену его решимости. Через неделю бумаги были поданы. Квартиру они разделили формально, но пока жили вместе — в аду ожидания суда.
Эпилог. Прошло пять лет — пять долгих, тяжёлых лет, которые вылепили из них совершенно разных людей, как глина под пальцами судьбы. Вадик так и жил один в той же хрущёвке-двушке, которую выкупил после развода. Квартира стала его крепостью и тюрьмой одновременно: те же старые обои, тот же диван в зале, где он теперь спал постоянно, те же трещины на потолке, которые он разглядывал ночами. Он упивался гневом на «жену-блядь», как называл её в редких разговорах с друзьями или в мыслях, когда оставался наедине с бутылкой. Злость стала его постоянным спутником — она делала его ещё более обидчивым, резким, замкнутым. На работе он огрызался на коллег по мелочам, дома — швырял тарелки в раковину, если что-то не так. С женщинами ничего не ладилось. Он пробовал встречаться — то с Любой, которая уже устала от его вечных жалоб, то со случайными из баров, то даже с той «средних лет» дамой, которую однажды снял. Но каждый раз всё заканчивалось одним: он сравнивал, вспоминал фото, вспоминал стоны Оксаны в избе, и желание гасло, как спичка на ветру. Ни одна не могла дать ему того, что он потерял — ощущение собственной мужественности. Он стал ещё более злым, ещё более одиноким, упиваясь своей правотой и болью, как старым вином, которое только горчит.
А Оксана прошла через настоящий ад, прежде чем выбраться на свет. Первый год после развода был сплошным кошмаром: она мучилась бессонницей, плакала по ночам в съёмной комнате, где стены были тонкими, а соседи слышали всё. Вина душила её, воспоминания о той ночи и о разводе жгли изнутри. Однажды, в самую чёрную ночь, она не выдержала. В ванной, под тусклым светом лампочки, она взяла лезвие — тонкое, холодное
Маркиза Зад