геля для душа, который смешивался с её собственным запахом. Вкус был солоноватым, чуть кисловатым, живым, тёплым. Не похожим на мужской — мягче, слаще, без горечи.
Я лизала её медленно, неуверенно сначала, боясь сделать не так, сделать больно. Водила языком по клитору круговыми движениями, обводила его, втягивала в рот, отпускала, снова втягивала. Она направляла меня тихими стонами — не словами, а звуками, лёгкими движениями бёдер. Когда я нажимала сильнее — она выдыхала, когда ослабляла — она приподнимала таз, прося больше. Когда я касалась языком самого кончика, самого чувствительного места — она вздрагивала и сжимала пальцы в моих волосах.
Я скользнула языком ниже, вошла в неё — насколько могла, чувствуя, как её стенки сжимаются вокруг языка. Она была горячей, влажной, пульсирующей. Я двигала языком внутри, как пальцем, вверх-вниз, и она застонала громче — этот стон отразился от кафельных стен, смешался с шумом воды. Её пальцы в моих волосах сжались сильнее, почти до боли.
Я вернулась к клитору. Обводила его языком, втягивала, отпускала, снова втягивала. Один палец скользнул внутрь — легко, она была мокрой насквозь. Второй. Я двигала ими медленно, сгибала, искала ту самую точку, которую она нашла у меня. Нашла — она дёрнулась и закусила губу, но стон всё равно вырвался.
Я сосредоточилась на клиторе. Лизала его быстро, ритмично, не давая себе отдыха. Язык двигался сам по себе, пальцы внутри сгибались и разгибались, надавливали на ту точку снова и снова. Инна напряглась, её бёдра задрожали, пальцы в моих волосах сжались до боли, до скрипа зубов.
— Сейчас, — выдохнула она.
Она кончила. Громко, выгнувшись, прижав моё лицо к себе так сильно, что я почти не могла дышать. Я чувствовала, как пульсирует её клитор под моим языком — быстро, сильно, как будто сердце билось прямо там. Как сжимаются её стенки вокруг моих пальцев — ритмично, судорожно. Как её тело сотрясают судороги удовольствия — от пальцев ног, которые поджались на кафеле, до кончиков пальцев, которые всё ещё сжимали мои волосы.
Я не останавливалась. Лизала её сквозь оргазм, не давая ему утихнуть, продлевая, растягивая. Она стонала уже негромко, хрипло, почти беззвучно, и её тело вздрагивало мелкими волнами, затухая. Пока она не оттолкнула меня — не больно, а ослабевшей рукой, которая просто упала на мою голову и легла, не в силах больше сжимать.
Я поднялась. Инна стояла, прислонившись к стене, тяжело дыша. Её грудь поднималась и опускалась, соски всё ещё твёрдые, на коже выступили капли воды — или пота, я не различала. Вода стекала по её лицу, по шее, по груди, по животу, по бёдрам. Губы припухли, глаза блестели, зрачки расширены, ресницы слиплись.
Она открыла глаза, посмотрела на меня и улыбнулась. Устало, довольно, по-кошачьи.
— Теперь ты моя, — сказала она. Голос сел, звучал хрипло. — Не только в субботу.
Я не ответила. Просто стояла, чувствуя, как вода стекает по моему телу, смешиваясь с остатками удовольствия на моих губах. На языке всё ещё был её вкус — солоноватый, кисловатый, живой. Я облизала губы. Она заметила. Улыбнулась шире.
Она выключила воду. Тишина ударила в уши после шума струй. Пар начал рассеиваться, открывая наши мокрые тела в полумраке. Инна взяла большое пушистое полотенце, начала вытирать меня — нежно, медленно, как после душа, но это уже был не просто душ.
С тех пор мы стали больше чем подругами. В школе — как обычно, никаких лишних взглядов, никаких намёков. На переменах мы перебрасывались парой фраз, сидели за одной партой, смеялись над шутками одноклассников. И никто не знал, что происходит, когда за нами закрывалась
Пороть никогда не поздно!