— Позволю, — кивнула она. — А теперь ступай. И помни — никому.
Я выскользнул за дверь так же бесшумно, как вошёл. Коридоры всё так же были полны теней, но теперь я не боялся. Я нёс в себе свет Её близости, тепло Её воды на своих руках, запах Её кожи.
В эту ночь я спал, прижимая к груди Её старые туфли, и видел во сне, как мою Госпожу коронуют на царство, а я стою на коленях у подножия трона и держу в руках таз с водой — чтобы омыть Её ноги.
Моё служение началось.
Так и повелось. Каждую субботу, ровно в полночь, я пробирался по чёрной лестнице в Её каморку. Три коротких стука — дверь открывалась, и я вступал в святилище, где меня ждал таз с тёплой водой, пушистое полотенце и Она — моя Госпожа, уставшая после долгой недели.
— Часто нельзя, — сказала Варвара, когда мы обсуждали этот ритуал. — Раз в неделю. Чтобы бдительности не терять. Чтобы не попасться. А то зачастишь — и кто-нибудь заметит. Мало ли, матушка твоя ночью в уборную пойдёт или сестра засидится с книгой.
Я понимал умом, что она права, но сердцем желал этого каждую ночь. Однако раз в неделю — это был праздник. Я жил от субботы до субботы, считал дни, отмечал на календаре, и когда наступал заветный вечер, душа моя пела.
Ритуал сложился сам собой. Сначала я мыл Ей ноги — долго, тщательно, с наслаждением. Потом вытирал мягким полотенцем, осторожно, каждый пальчик. Потом целовал — сначала подошвы, потом пальцы, потом щиколотки. Варвара позволяла мне это, иногда закрывая глаза от удовольствия, иногда поглаживая меня по голове, как собачку.
— Хороший раб, — говорила она. — Умеешь служить.
И эти слова были для меня дороже всех наград мира.
Однажды, в один из таких вечеров, когда я уже закончил омовение и целовал Её ступни, Варвара вдруг спросила:
— А что, Илья, не больно было тогда? В субботу, когда я тебя секла?
Я поднял на неё глаза. При свете свечи лицо Её казалось загадочным, почти иконописным.
— Больно, Госпожа, — ответил я честно. — Но хорошо. Правильно.
— Правильно? — усмехнулась она. — Это почему же?
Я помолчал, собираясь с мыслями.
— Потому что это были Вы. Потому что я это заслужил. Потому что после этого я стал... чище, что ли. Лучше.
Варвара задумчиво погладила меня по голове.
— А знаешь, о чём я думала, когда розги опускала?
— О чём, Госпожа?
— О том, что тебя, Илья, надо бы сечь почаще, — сказала она просто. — Не для боли, а для пользы. Чтобы покорность в тебе воспитывать. Безусловное подчинение женской воле. Ты сам говорил, что мечтаешь преклоняться перед женщинами. А преклонение — оно через боль и унижение идёт. Через смирение.
Слова Её падали мне в душу, как семена в благодатную почву.
— Я понимаю, Госпожа, — прошептал я. — Я тоже об этом думал. Думал, как бы сделать так, чтобы порки стали... регулярными.
Варвара оживилась, села прямее.
— Ну-ка, ну-ка, рассказывай.
— Я думал поговорить с матушкой, — признался я. — Сказать, что чувствую пользу от наказания. Что хочу стать лучше. Попросить её... ну, чтобы время от времени... как в старые времена...
— Сама будет пороть? — уточнила Варвара.
— Нет, — я покачал головой. — Матушка говорила, что своё отсекла. Что теперь меня должны наказывать те, кто ниже. Чтобы гордыню смирять. Я думаю, если попросить, она снова Вам прикажет.
Варвара задумалась. Глаза её блестели в полумраке, и я видел, как в них загорается какой-то новый, опасный огонёк.
Оголяя залупку