каждый смешок бил прямо туда — в это маленькое, гладкое, теперь всем известное место между ног.
Оксана и Рыжая развалились на своих койках, громко хрустя Лериными чипсами. Запах бекона смешался с едким запахом хлорки и свежей мочи, которая всё ещё стояла в палате.
Лера медленно опустила глаза на пол. Там, в центре комнаты, валялся мокрый, потемневший розовый комок — разорванные, обоссанные остатки её последних трусиков. Ткань была холодной, липкой, покрытой пылью и чужими волосами. Это было всё, что у неё теперь осталось из нижнего белья.
Она подошла, подцепила мокрый клочок пальцами босой ноги и подтянула к себе. Холодная синтетика противно прилипла к коже. Лера села на край панцирной сетки. Холодный металл впился в голые ягодицы и бёдра. Прямо перед ней Оксана сделала большой глоток из её бутылки колы и громко, демонстративно рыгнула.
Лера свернулась калачиком на голом, вонючем матрасе, подтянув колени к груди. Лифчик задрался, голая попа и киска оказались полностью открыты сквозняку и чужим взглядам. Она чувствовала, как прохладный воздух касается влажных складок, как стыд жжёт внутри сильнее любой пощёчины.
Теперь весь лагерь знал: она — та самая энурезница из четвёртой палаты, которая ходит с голой писькой и ссытся на пол. Двадцать один день. Двадцать один день голой промежности, насмешек и запаха собственной мочи.
Она закрыла глаза и тихо, почти беззвучно прошептала в подушку:
Ты меня выдумала