она просто очередная, пусть и очень сочная соска, горячая, с пышными формами тёлка.
Я не буду с ней сюсюкать и стихи читать, и у меня всё получится чётко и быстро, а ты в последний момент съедешь, струсишь. И как ты её, блядь, разводить собрался? Она тебя знает, как этого вот... милого мальчика, Саниного друга, никуда с тобой наедине не пойдёт, не поведётся.
— Наоборот! — парировал Сергей, уже краснея от досады и злости, что его мужественность ставят под сомнение. — Она не чувствует во мне опасности, я для неё свой, безопасный. Разведу её на чувства, на воспоминания, заведу в лес, скажу типа «я вас давно люблю, Лика, с тех самых пор...С ума схожу от вас...».
Димон фыркнул с таким нескрываемым презрением, что казалось, сейчас захлебнётся от собственного превосходства.
— Какой нахуй «люблю»? Какие нахуй чувства? Таких сосочек, таких зрелых, раскрепощённых тёлочек надо жёстко, уверенно выёбывать, брать быка за рога, а не страдать хернёй, как нытик, глядя на такую пизду! Она же сюда за острыми ощущениями пришла, а не за признаниями в любви!
— Ладно, хуле, — примирительно, с пораженческим вздохом сказал Сергей, понимая, что переубедить Димона невозможно. — Не будем спорить, как бабы. Решаем по-пацански, по-честному: «камень-ножницы-бумага». Один раунд. И всё.
Димон на секунду задумался, оценивая риски, затем без тени сомнения выпалил: — Давай, только быстро. На счёт три.
Они встали друг напротив друга, напрягшись, как петухи перед боем.
— Раз... два... три! Цу-е-фа! — хором, с напряжением выкрикнули они, выбрасывая руки вперёд. Сергей показал «камень», сжатый кулак, символ силы. Димон «бумагу», плоскую ладонь, символ ума и хитрости.
С ликующим, зверским выражением лица Димон накрыл кулак Сергея своей ладонью.
— Йес! Моя шлюшка! — едва сдержав торжествующий крик, прошипел он, делая смачный кусь в воздух. — Готова к употреблению!- И потом добавил, — Ну, точно, это судьба!
Вот так, практически на глазах у Сани, всего в метре от него, они разыграли его мать, как какую-то вещь, как шалаву с вокзала, которую можно просто взять и выебать в ближайших кустах.
А она в это время продолжала беззаботно играть в карты, громко смеяться и веселиться, украшая своим роскошным присутствием их пьяный, пошлый досуг, даже не подозревая, что её уже обсудили, оценили по сортности и определили, как мясо для групповой, бездушной ебли.
При этом ни Серёга, ни Димон ни на секунду не сомневались в успехе. Их наглая, животная уверенность поражала и подавляла.
***
Саня всё ещё пытался убедить себя, что их афера, их грязный план провалится с треском. Они не жили с ней, не знали, какая она на самом деле сильная, волевая и строгая женщина, которая могла одним резким словом заставить его, взрослого парня, подчиниться и опустить глаза.
Он представлял, как Димон попытается к ней подкатить со своими ухватками, и как она ощетинится, выпрямится во весь рост и пошлёт его куда подальше таким тоном, от которого у того отвалятся яйца. Эти мысли слегка согревали его и успокаивали.
Но глубоко внутри, в самых потаённых, тёмных уголках его души, уже завёлся и начал точить древесину разума жирный, противный червячок сомнения, наполняя его странным, пьянящим страхом и одновременно будоража самое потаённое, грязное воображение.
Он представил, что будет, если у них всё-таки получится. Если Димон окажется прав. Представил, как его мать... трахают. Сначала один за другим, а потом, может быть, и все сразу, в хмельном угаре.
Он должен был немедленно, с силой отогнать эти порочные мысли, выжечь их калёным железом, но они цеплялись за сознание, как репейник, вызывая сладкую, развратную истому внизу живота, смешанную со жгучим
Белые ночи