обнажённый бок. Каждая песчинка была как крошечный, электрический разряд, вызывая лёгкую, колючую дрожь, которая пробегала по её телу и замирала где-то глубоко внутри. Он подпёр голову рукой, и расстояние между их лицами сократилось до сантиметра. До неприличия опасно-интимной близости.
Теперь он мог разглядеть всё до мельчайших подробностей. Бархатистую текстуру её загорелых щёк, чуть тронутых смущённым румянцем, мельчайшие солёные крупинки, прилипшие к вискам у линии волос, и тот соблазнительный, перламутровый блеск на пухлых, полуоткрытых губах, который манил, как мёд.
— Ну признайся же, анекдот-то тебе понравился, — настаивал он. — Вижу же, что еле сдерживаешься. В глазах огонёк. Прямо вот тут, — Он повёл указательным пальцем в воздухе, почти коснувшись её виска, но не дотронувшись. — В уголках глаз играет.
Он был настолько близко, что Лике пришлось слегка откинуть голову назад, чтобы встретиться с ним взглядом. Его насмешливые глаза, казалось, видели её насквозь, считывая каждую мысль.
— Мне нравятся остроумные шутки, — выдохнула она, пытаясь собрать остатки напускного высокомерия, натянуть их на себя, как рваную, мокрую одежду, но получалось плохо. — А не вот это... — она сделала изящный, воздушный жест рукой, будто отгоняя сам дух его похабщины, как назойливую мошку.
— А по-моему, королева, разница только в упаковке, — парировал он. И пока его губы произносили эти слова, его тёплая, шершавая от прилипшего песка ладонь легла на её поясницу, чуть ниже талии, где кожа была особенно гладкой и незащищённой.
И начала кружить. Нежно, с гипнотической настойчивостью. Грубые пальцы выводили разные геометрические фигуры: круги, спирали и восьмёрки, каждый раз смещаясь всё ближе к её попке. Это был откровенный намёк.
И Лика почувствовала, как по всей коже от этого немого намёка пробежал предательский, сладостный спазм. В горле, и в груди ёкнуло так, будто сердце споткнулось. Она не могла пошевелиться, словно загипнотизированная, и его словами и его пальцами.
— Просто, я — говорю как есть. Без прикрас. По-пацански. — продолжил Димон, и посмотрел на неё прямо, не отрываясь. — Мы же все тут взрослые люди, — прошептал он ещё тише, ещё интимнее. — Ты ведь и сама, небось, можешь нахуй послать, если припрёт. Матом, грязно, со вкусом. Я прав? — он наклонился ещё чуть-чуть, и его губы почти коснулись её щеки. — Ты же не из ханжей. Не из этих, фарфоровых кукол. Ты живая. Из плоти и крови. И это, я тебе скажу, чертовски сексуально.
Лика задумалась на секунду, явно борясь с внутренними принципами строгого «Директора по корпоративной культуре», с образами «хорошей матери» и «приличной женщины», которые в этот пьяный, развратный день казались такими же далёкими и ненужными, как зимнее пальто. Где-то внутри, в самой глубине, что-то сдавалось, таяло под этим наглым, прямым напором.
— Могу... — выдохнула она сдавленным шёпотом, будто признавалась в смертельном грехе. — Могу и послать. И... — она запнулась, и её щёки вспыхнули ещё ярче, — матернуться иногда.
Она закусила губу. Это прозвучало как сокровенное, постыдное признание, которое делало их соучастниками.
— Но только если к месту! — добавила она тут же, пытаясь выстроить хоть какую-то оборону, хоть какие-то правила, за которые можно зацепиться. — Совсем уж... в безвыходной, отчаянной ситуации, когда других слов, действительно, не хватает.
— Ну конечно! Именно так! — он хитро, торжествующе подмигнул. — Я ж не буду материться как сапожник без конца и без толку. Только по делу. Только в узком, понимающем кругу. Для создания атмосферы... Для этой самой... искренности.
Лика глубоко вздохнула, как человек, сбрасывающий с плеч тяжёлый, неудобный, но очень дорогой плащ. Она чувствовала, как
Ложная беременная