Какая откровенность? — прозвучал он громко, с наигранным изумлением. — Что за дичь ты несёшь, Ликусь? Это же чистое искусство! — Он растянул слова, вкладывая в них пафос и плохо скрываемое издевательство.
— Pure fucking art! Ты же сама понимаешь! Ну же, не ломайся, не порти кадр!
Он снова присел, как будто её слова были просто помехой для творческого процесса. Объектив нырнул прямо в пространство между её дрожащих от напряжения бёдер.
— Ты же, блядь, самая раскрепощённая, самая огненная мамка на всём этом побережье! — сказал он. — Все об этом знают! Все пацаны только об этом и говорят! — Он вколачивал в неё эти слова, как гвозди, пытаясь прибить её обратно к тому похабному, придуманному им образу, из которого она сейчас пыталась выскользнуть. — Так докажи это на деле, а не языком болтай! Прямо сейчас перед объективом!
Он давил на её репутацию «роковой женщины» и тот образ, который она сама годами культивировала. И он знал, что это её ахиллесова пята. Сказать «нет» теперь означало признать себя лицемерной, признать, что вся её раскрепощённость — это всего лишь поза.
Он замолчал, уставившись на неё. Просто ждал, когда её зависимость от мужского восхищения и страх оказаться «скучной» сделают за него всю работу. Ждал, когда она сама подавит последний проблеск стыда и примет его правила игры.
Потом Димон улыбнулся, снова надев маску «друга». Он игриво сморщил нос, изображая, что тот милый пацан вернулся.
— Вытяни губки. Бантиком. Ну знаешь, как делают все эти красотки... соблазнительно. Ммм? — он сам причмокнул губами, имитируя похабный поцелуй. — Как самая настоящая шлю...
Грязное и тяжелое слово уже сорвалось с его языка, но он поймал его на самой последней букве, резко глотнув воздух, будто подавившись собственным наглым смехом. —. ..тьфу, чёрт! — фальшиво выругался он, сделав вид, что оговорился. — Как голливудская звезда на красной дорожке! Да, именно так!
Лика закатила глаза к небу с преувеличенным страданием, белки, прорезанные тонкими алыми от напряжения прожилками, мелькнули под её дрожащими ресницами. Взгляд говорил: «О, Боже, что за пошляк...». Всё её существо противилось.
Но её губы...
Её яркие, полные, чувственные губы, будто против её воли, сложились в тот самый знакомый, отработанный годами кокетства и практики перед зеркалом, соблазнительный бантик. Искусственный и в то же время невыносимо сексуальный.
Это было лицо, с которым она не раз позировала в селфи, лицо опасной, заигравшейся женщины.
Только сейчас оно было направлено в чёрный, холодный объектив телефона в руках наглого пацана, сидящего у её ног. И он даже не был её поклонником. Он был режиссером, снимающим её в той роли, на которую сам же её и назначил. В роли шлюхи.
И она сама увидела своё отражение в тёмном, глянцевом корпусе поднятого на неё телефона.
Увидела себя со стороны: взрослую женщину, строящую губки бантиком для молодого парня с камерой. Глупое, кокетливое, продажное выражение. И это зрелище было настолько смешным, нелепым и мозговыносящим, что у неё сорвало крышу.
Она расхохоталась. Нервный смех вырвался из самого горла. Она смеялась над собой, над ним, над всей этой дикой, вульгарной ситуацией.
— Ну и как? — выдавила она сквозь этот надрывный, душащий её хохот. — Я теперь похожа на ту самую, вожделенную звезду с глянцевой обложки?
— На самую что ни на есть! На икону стиля, блять! — крикнул он в ответ, не смущаясь.
Он захлёбывался от восторга, его восхищение было грязным и циничным, как одобрение сутенёра. Затвор работал быстро и ненасытно, как сердце хищника. — Отлично! Эмоция есть, живая! Теперь смена декораций. — Он встал, отряхивая песок с
Лене было 17