в ответ, но слова потонули в её собственной слюне и твёрдой плоти члена, заполнившего её рот. Они превратились в невнятный, похотливый хрип, в булькающие, покорные звуки, которые были красноречивее любых слов.
Казалось, её разум и гордость, наконец отключились, как перегоревший предохранитель. Осталось только отзывчивое, прекрасное тело, действующее само по себе. Оно повиновалось теперь древнему, животному инстинкту: угоди более сильному. Выполни его команду и получи свою награду в виде его одобрения и семени.
Её рот, язык и горло превратились в отлаженный инструмент для его удовольствия, и Димон упивался этим зрелищем. Оно было отвратительным и прекрасным одновременно. Он смотрел на эту изящную, казавшуюся такой недоступной женщину, которая сейчас с жадностью и мастерством работала ртом над его членом, и чувствовал себя богом.
***
Тишину леса разрывало прерывистое, животное дыхание Димона и влажные, чавкающие звуки, доносившиеся у него между ног, где скрывалась голова Лики. Эти звуки резали слух, будто кто-то с наслаждением, ел спелый, сочный плод, не боясь, что сок брызнет и запачкает всё вокруг.
Саня смотрел, не в силах оторвать взгляд от этого отвратительного, завораживающего спектакля, разворачивающегося в зелёном полумраке поляны. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотный полог листвы, выхватывали из мрака куски белой кожи, её согнутую спину и трясущиеся плечи.
В ушах у него стоял высокий, пронзительный звон, будто мозг, отказываясь воспринимать эту картину, создавал свой собственный белый шум. А к горлу подкатывала горькая, солёная тошнота, смешанная со вкусом собственного бессилия.
Внезапно, неподвижный и напоённый хвойным ароматом воздух вздрогнул и порвался от чужих, тяжёлых шагов. Из-за толстых, морщинистых стволов сосен, с шорохом раздвигая колючие, цепкие ветки низкорослого ольшаника, появились Сергей и Паша.
5
Внезапно, неподвижный и напоённый хвойным ароматом воздух вздрогнул и порвался от чужих, тяжёлых шагов. Из-за толстых, морщинистых стволов сосен, с шорохом раздвигая колючие, цепкие ветки низкорослого ольшаника, появились Сергей и Паша.
Они остановились на краю поляны, как два гончих пса, учуявших добычу. Их загорелые, наглые лица расплылись в абсолютно одинаковых, самодовольных ухмылках.
Потом они приблизились к ним вплотную, сбрасывая на землю, прямо у своих ног, прихваченные с пляжа рюкзаки. Один рюкзак упал боком, и из полурасстёгнутой молнии выскользнуло полотенце Лики, то самое, на котором она загорала с ними на пляже всего час назад.
Их липкие взгляды, словно грязные пальцы, поползли по фигуре Лики, задержались на её округлых ягодицах, вытянутых в позе молитвенного коленопреклонения, и остановились на главном зрелище. Там, где влажные от слюны и страсти губы, туго обхватывали член Димона.
Щёки были втянуты, челюсть работала, и каждый мокрый звук, издаваемый её ртом, звучал для них слаще любого самого неприличного анекдота. Они видели, как натягивается кожа на его члене, как пульсирует каждая венка, и как её слипшиеся ресницы касаются его лобка.
Димон, не прерывая мерного, глумливого движения её головы, лишь приоткрыл затуманенные наслаждением глаза. Уголок его рта дрогнул в едва заметной, высокомерной усмешке.
Стая собралась.
И тогда он демонстративно двинул бёдрами вперёд, глубже вгоняя себя в её глотку, так, что её шея вытянулась, а из горла вырвался сдавленный стон.
Это был жест хозяина, показывающего трофей: смотрите, какая у меня тёлка. Ваша королева. Сосёт мой хуй.
И Лика застыла с его разбухшим, распирающим рот и горло, членом, в этой вычурной, унизительной позе. Острая, парализующая волна прошла от копчика до макушки. Вся её фигура, даже в этом унижении сохранявшая какую-то гибкую грацию, мгновенно сжалась в дрожащий комок стыда и ужаса.
Тонкие, изящные плечи дернулись вверх, пытаясь, втянуть голову и спрятать лицо, чтобы скрыть этот позорный акт от посторонних. Пустые от сладострастного забвения глаза широко распахнулись.
В зрачках отразилась чудовищная картина: ухмыляющиеся рожи Паши
Командировка в "малинник"