— Унизительно — это когда в десятом классе вы не можете нормально принять простую подачу, — жёстко отрезал он. — Унизительно — это когда мяч от вас отскакивает, как от дохлой рыбы. Унизительно — это ваша лень, ваша криворукость и то, что вы даже не пытаетесь. А ваши жопы и трусики… — он обвёл их всех тяжёлым взглядом, — за них пусть будет стыдно вашим родителям, которые вместо секции волейбола или хотя бы нормальной физкультуры отдали вас на танцы и телефоны. Стыдно должно быть за вашу игру, за то, что вы позорите сами себя на площадке. А не за то, что кто-то увидит обычные девчачьи трусы. Вы что, все в стрингах с кружевами ходите? Или боитесь, что у кого-то простые белые с уточками?
Он замолчал на секунду, давая словам осесть.
— Так что слушайте меня внимательно. Сейчас — первый тайм. Кто проиграет — снимает штаны. Доигрывает в трусах. И если после этого вы всё равно будете играть как сонные мухи, я найду способ сделать так, чтобы вам стало по-настоящему стыдно. На позиции! Красные — подача. И советую вам прыгать, бегать и орать, как будто от этого зависит ваша жизнь. Потому что параллельный класс через десять минут будет проходить мимо зала, и если вы будете стоять в одних трусиках и дальше мазать — они увидят всё. Марш!
Тишина в зале стала тяжёлой, густой, почти электрической. Девочки медленно разошлись по своим сторонам площадки. Щёки у многих горели, кто-то кусал губы, кто-то зло сопел. Но впервые за весь год в их глазах появилось настоящее, живое пламя — смесь злости, стыда и внезапного, дикого желания не проиграть.
Оля, стоявшая на подаче, сжала мяч так, что костяшки пальцев побелели. Она посмотрела на девчонок с противоположной стороны, потом на Палыча, и с какой-то яростной решимостью размахнулась.
Мяч взлетел высоко под потолок, а потом с громким, злым хлопком врезался точно в заднюю линию площадки противника.
Игра началась по-настоящему.
Игра внезапно ожила. Страх публичного позора сделал то, что не смогли сделать ни уговоры, ни крики физрука. Девочки метались по площадке, как будто от каждого мяча зависела их жизнь. Они падали на колени, обдирая кожу, вытягивали «мёртвые» мячи пальцами, сталкивались плечами и бёдрами, кричали друг на друга хриплыми, надорванными голосами. Пот лил градом, майки прилипали к спинам и маленьким грудям, дыхание стало тяжёлым и прерывистым.
Но удача в тот день была безжалостна. Последний мяч команды Стаси чиркнул по самому краю сетки, предательски скользнул и упал на сторону проигравших. Счёт застыл на 15:12.
В зале повисла тяжёлая, звенящая тишина. Слышно было только тяжёлое, загнанное дыхание двенадцати девчонок и далёкий гул голосов из коридора.
Виктор Палыч посмотрел на секундомер, потом медленно поднял глаза.
— Проигравшие — к скамейке, — сказал он спокойно, почти буднично. — Приказ остаётся в силе.
— Виктор Палыч… пожалуйста… — голос Иры, капитана проигравшей команды, дрожал. Она была белая как бумага. — Мы же реально старались… Вы же видели…
— Стараются в кровати, — жёстко оборвал он. — А здесь — результат. Снимайте штаны. Сейчас. Или я ставлю всей группе «неуд» за четверть и пишу рапорт о срыве урока. Пять секунд. Время пошло.
Девочки переглянулись. В глазах у всех стоял настоящий ужас. Руки дрожали так сильно, что первые попытки стянуть спортивные брюки получались неловкими и неуклюжими. Кто-то всхлипнул. Кто-то тихо выругался сквозь зубы.
Шорох ткани разнёсся по залу. Одна за другой они стягивали штаны, оставаясь в одних майках и трусиках. Зрелище вышло пёстрым, неловким и до дрожи интимным.
Вторая формула, или 10 приключение голожопика