от ещё совсем детских и плоских до уже округлых и соблазнительных. Двенадцать трусиков, плотно облегающих юные письки: где-то ткань глубоко вдавливалась между губ, где-то едва прикрывала, где-то полностью повторяла каждую складочку.
Девочки прикрывались как могли: кто-то ладошкой зажимал низ живота, кто-то сжимал бёдра, кто-то пытался натянуть майку на попу сзади. Многие стояли, слегка согнув колени, словно пытались стать меньше и незаметнее. Воздух в зале стал густым, тяжёлым от стыда, пота и странного напряжения.
Палыч прошёлся вдоль строя, оглядывая их всех тяжёлым, безжалостным взглядом.
— Вот теперь честно, — сказал он низким голосом. — Теперь вы все в одинаковых условиях. Без штанов, без права спрятаться. Стыдно должно быть не за трусы и не за голые жопы. Стыдно должно быть за то, что вы играете как сонные курицы. А теперь — на площадку. Решающий сет. До пяти очков. И я хочу видеть, кто из вас будет думать о том, как выглядит её попа в этих трусиках, а кто — куда летит мяч. Начали!
Мяч взлетел под потолок.
И теперь уже никто не поправлял майки и не пытался прикрыться. Стыд был пройден. Осталась только голая, жгучая злость и желание любой ценой не проиграть снова.
Решающий сет пролетел в настоящей лихорадке. Пять очков — это слишком мало, чтобы успеть подумать или испугаться. Девочки носились по площадке как одержимые: голые бёдра шлёпали друг о друга при столкновениях, мокрые майки прилипали к телам, соски проступали сквозь тонкую ткань. Они падали на жёсткий паркет, обдирая колени и бёдра, вскакивали и снова бросались за мячом. Пот тек по спинам, по ложбинкам между ягодиц, по животикам.
Последний удар Стасиной команды ушёл в аут — мяч предательски скользнул по пальцам и улетел далеко за линию.
— Всё, — жёстко обрубил Виктор Палыч. Его свисток прозвучал как финальный приговор. — Пять — три. Команда Стаси — полные проигравшие.
В зале повисла тяжёлая, липкая тишина. Только тяжёлое дыхание и гул ламп под потолком. Проигравшие стояли, тяжело дыша, кожа блестела от пота, а оставшиеся на них трусики после бешеной игры глубоко впились в кожу, обрисовывая всё, что только можно.
Стася первой попыталась взять себя в руки. Голос её дрожал, но она всё ещё пыталась дерзить:
— Ну что… теперь нам футболки снимать? Давайте уже, заканчивайте этот цирк.
Она уже потянула край мокрой майки вверх, собираясь стянуть её через голову, но Палыч медленно покачал головой. Его лицо стало каменным, глаза сузились.
— Нет, — тихо, но очень отчётливо сказал он. — Футболки оставьте. Снимайте трусы. Полностью.
Шок ударил так сильно, что даже на стороне победительниц Ира громко охнула и закрыла рот ладонью. Стася замерла с поднятой рукой, глаза её округлились до невозможности.
— Вы… вы серьёзно?! Это же… это уже всё! Это вообще нельзя! Мы же голые будем!
— Можно, — спокойно ответил Палыч и сделал шаг вперёд. — Вы так и не поняли урок. Вы дрожали над своими красивыми трусиками больше, чем над игрой. Раз не умеете защищать честь команды — будете стоять без всякой чести. Совсем.
— Нет! — почти завизжала Оля в своих леопардовых стрингах, отступая назад и закрываясь руками. — Я не буду! Ни за что!
Но Виктор Палыч больше не собирался уговаривать. Он рванулся вперёд с неожиданной для его крепкой фигуры скоростью. «Поршень» полностью оправдал прозвище. Резким, грубым движением он схватил Олю за тонкую боковую лямку её крошечных стрингов. Треск рвущейся синтетики разнёсся по залу, как выстрел. Лямки лопнули, яркий леопардовый лоскуток остался в его большой ладони, а Оля с громким вскриком присела, инстинктивно зажимая обеими руками
Мамины чулки: ведро спермы моего сына. Долгожданный подарок