дрожащих пальцев и плавно спланировала на пол. Мысли и переживания накрыли его с головой, как волна. Он попытался переварить прочитанное, осознать, испугаться или обрадоваться — но ни на что не осталось сил. Веки налились свинцом.
Он снова провалился в забвение.
А на прикроватном столике, рядом с нетронутым завтраком, лежал чёрный платок. Он лежал аккуратно сложенной чёрной розой и словно бы ждал.
Ждал своего выхода.
***
Уровень последний: Чёрная роза
Зад болел. Болел не переставая — тупой, ноющей, глубинной болью, которая отдавалась в поясницу при каждом неловком движении. Но куда сильнее болело что-то внутри. Антон чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку, показали ему самому его собственные тёмные глубины, а потом сложили обратно — но уже неправильно, небрежно, оставив щели и зазоры, через которые сочился холод.
На третий день после пробуждения он взял чёрный платок. Аккуратно сложенную розу, лежавшую на прикроватном столике. Повертел в руках и принял решение.
Больше никогда.
Он оделся и поехал на окраину города. Там, вдали от жилых кварталов, лежало озеро, которое местные называли Разлукой. Говорили, что в старые времена сюда приходили влюблённые накануне расставания — бросали в воду венки, письма, ленты. Символически обрывали связь. Антону показалось это подходящим местом.
На берегу было пустынно. Ветер гнал по воде мелкую рябь, солнце клонилось к закату. Антон вытащил из кармана чёрную розу, чиркнул зажигалкой и поднёс огонь к ткани. Ткань занялась неохотно, заплакала чёрным дымком, скручиваясь и обугливаясь. Он бросил горящий платок в воду. Тот зашипел и ушёл под воду.
Антон выдохнул. Почувствовал что-то похожее на облегчение. Ему казалось, что вместе с этим платком он сжигает мост, соединявший его с тёмным миром госпожи Марианны. С этим кошмаром, с этим наваждением, с этим странным, пугающим, сладким...
Он оборвал мысль. Домой.
Но тёмный мир не хотел его отпускать.
Целый месяц, каждую ночь, ему снились сны. Не обычные, размытые, — а яркие, плотные, чувственные, наполненные той самой тёмной энергией, от которой он пытался сбежать. Похоть, страх, желание, томление, тревога и чувственное удовольствие — всё это смешивалось в гремучий коктейль, который взрывался в его подсознании сразу после того, как голова касалась подушки.
Госпожа Марианна приходила к нему каждую ночь. Каждый раз в новом образе.
Однажды она явилась с лицом, усеянным булавками, — как Пинхед из «Восставших из Ада». Кожа, проткнутая стальными иглами в геометрическом порядке, глаза без век, смотрящие в самую душу. Она ничего не говорила, лишь медленно приближалась, позвякивая цепями, и Антон просыпался в холодном поту за секунду до того, как её окровавленные пальцы касались его щеки.
В другой раз она была богиней Слаанеш — прекрасной и ужасающей одновременно. Её тело переливалось всеми оттенками пурпура и золота, волосы струились, как жидкий шёлк, а глаза горели внутренним огнём. Она шептала ему про наслаждения за гранью человеческого понимания и протягивала золотой кубок, полный тёмной, маслянистой жидкости.
Как-то раз она явилась самым заурядным суккубом — с перепончатыми крыльями, с изогнутыми рожками, с хвостом, заканчивающимся сердечком. Антон даже вздохнул с облегчением: образ был почти кинематографический, знакомый по фильмам. Но когда суккуб подошёл ближе и отдёрнул набедренную повязку, Антон с ужасом увидел, что между её ног — живая змея. Чешуйчатая, извивающаяся, с раздвоённым язычком на головке. Змея зашипела и потянулась к нему.
А однажды она пришла в образе... старухи Шапокляк. В маленькой чёрной шляпке с вуалью, с ридикюлем на сгибе локтя, и её лицо было точь-в-точь как в мультике — морщинистое, с лукавым прищуром. Антон узнал её и едва не рассмеялся. Неужели на этот раз ему приснится что-то доброе и спокойное?
Когда-то моей С.В.