— Смотри, — сказал он тихо и накрыл мою руку своей. — Это Средиземное море.
— Я знаю, — прошептала я.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой внутри всё теплело, как от первого глотка горячего чая в холодный день.
Самолёт начал снижаться. Давление в ушах, огни внизу — сначала редкие, потом всё гуще, — удар колёс об асфальт, торможение, аплодисменты пассажиров, которые меня почему-то растрогали.
— Прилетели, — сказал Самир и поцеловал мои пальцы.
Я смотрела в иллюминатор на новую жизнь — на огни аэропорта, на тёмное небо без единой звезды, на незнакомую землю — и думала: вот оно. Вот оно, счастье. Не лёгкость. А разрешение быть тяжёлой, большой, желанной — и всё равно лететь на край света за тем, кто видит в тебе луну.
* * *
В аэропорту нас встретил слуга — тихий человек с лицом без выражения и глазами, которые смотрели сквозь меня так, будто меня ещё не существовало в том виде, в каком я должна была существовать. Он помог погрузить вещи в длинный тёмный автомобиль, пахнувший кожей и чем-то цветочным — розовым маслом, может быть. Мы долго ехали сквозь ночь, пока не приехали к особняку в окружении пальм и средиземноморской зелени. Дом был огромный, белый, с арками и внутренним двором, где журчал фонтан. Я слышала воду ещё из машины.
На пороге Самир меня остановил. Взял за руку. Посмотрел — долго, серьёзно, не так, как смотрел в Саратове. Там был мужчина, влюблённый и восхищённый. Здесь передо мной стоял кто-то другой — тот же и не тот, — и в его взгляде было что-то древнее, что-то, чему не было слова на моём языке.
— Наташа, — сказал он тихо, и моё имя в его устах прозвучало как последний раз, как прощание с чем-то. — Ты хочешь полностью принадлежать мне?
Что-то сжалось и разжалось у меня внутри. Глубоко. Там, куда я не заглядывала.
— Конечно, милый, — прошептала я.
— Я знаю, что ты стесняешься своей внешности. — Он провёл большим пальцем по моей щеке. — Я восточный волшебник. Я могу превратить тебя в красавицу, которой будут восхищаться все мужчины и завидовать все женщины. Но скажи мне правду, Наташа. Ты этого хочешь?
— Да, — прошептала я. — Да.
— Тогда тебе придётся много стараться и многое перетерпеть.
Я подняла на него глаза.
— Для тебя — всё что угодно.
Он кивнул. Молча. Как будто принял дар.
* * *
По приезде он заставил меня выбросить всю одежду, привезённую из Саратова, — включая бельё. Всё. До последнего носка. Я стояла посреди большой белой комнаты, пока слуга — немолодая женщина по имени Фатима, с тихими быстрыми руками — складывала мои вещи в мешок для мусора. Я смотрела, как исчезает мой любимый серый кардиган, мои растянутые джинсы, мой хлопковый бюстгальтер. Они исчезали вместе с той, кем я была.
— Теперь ты начинаешь заново, — сказала Фатима на ломаном русском, не глядя на меня. — Всё новое.
Сначала я смущалась своей наготы, прикрывалась руками от проходящих мимо слуг и врачей. Особняк оказался не просто домом — он жил своей жизнью: сновали люди, что-то несли, что-то обсуждали, и никто, совершенно никто не смотрел на меня как на нечто из ряда вон выходящее. Голая женщина в коридоре. Обычное дело. Это было почти унизительно — и почти освобождающе одновременно.
Первой была лазерная эпиляция. Долгая, болезненная, тщательная. Меня уложили на кушетку под ярким светом, и врач — молодая женщина с очень точными руками и совершенно бесстрастным лицом — работала методично, сантиметр
Наташка, папашка и дядя Тарас