тут Лена вышла из примерочной. Короткое черное платье обтягивало ее фигуру, как вторая кожа. Она смущенно одергивала подол, который был вызывающе мал.
— Ну как? — спросила она, глядя на него с надеждой и страхом одновременно.
Алексей посмотрел. И вдруг увидел ее глазами тех, незнакомых мужчин. Увидел ее тело, которое знал вдоль и поперек, но сейчас, в этом платье, оно казалось ему чужим, новым, неизведанным. Принадлежащим не только ему.
Внутри все сжалось от ревности. От острого, почти животного желания схватить ее в охапку, увести домой, запереть в спальне и никогда никому не показывать. Но вместе с ревностью пришло и другое чувство. Темное, вязкое, стыдное. Возбуждение. От мысли, что ее увидят такой. Что ее захотят. Что она будет в центре внимания, а он — единственный, кто знает, что под этим черным платьем скрывается красное кружево.
— Потрясающе, — выдохнул он. — Бери.
Лена просияла и скрылась в примерочной переодеваться. А Алексей остался стоять посреди торгового зала, окруженный вешалками с женской одеждой, и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Он сам открыл этот ящик Пандоры. И теперь все демоны, которых он выпустил, смотрели на него из отражения в зеркале.
До поездки оставалось четыре дня. Четыре дня до того момента, когда его Лена наденет это черное платье, сядет в машину к Игорю и уедет навстречу компании незнакомых мужчин. А он, Алексей, поедет следом, как вор, как шпион, чтобы смотреть. Чтобы видеть.
Чтобы сойти с ума от того, что он сам затеял.
Они вышли из «Триумф Молла» навьюченные пакетами. Лена светилась от счастья, прижимая к себе обновки. Алексей нес ее пуховик и пакет с тем самым красным бельем, который жег ему руку, как раскаленный уголь.
Саратовский ветер трепал волосы Лены, и она, смеясь, поправляла их рукой. Была в ней сейчас та легкость, которой он не видел годами. Та девичья беззаботность, которую он так мечтал ей вернуть.
Он возвращал. Но какой ценой?
Ответа не было. Был только горячечный пульс в висках и образ Лены в черном платье, окруженной тенями незнакомых мужчин, который теперь будет преследовать его каждую ночь до самой поездки. И после.
Утро дня отъезда выдалось солнечным и по-саратовски ветреным. Алексей проснулся с ощущением, будто не спал вовсе — всю ночь он ворочался, проваливаясь в обрывочные, липкие сны, из которых выныривал в холодном поту. Снилась Лена. Снились чужие руки. Снился смех, который он не мог идентифицировать — то ли ее, то ли чей-то еще.
Лена встала раньше. Когда он, щурясь от бьющего в окно солнца, вышел на кухню, она уже сидела перед зеркалом в прихожей, окруженная косметикой, фенами и щипцами для волос. На ней был короткий шелковый халат, из-под которого выглядывала бретелька того самого красного лифчика.
— Доброе утро, — пробормотал он, наливая себе воды из графина. Горло пересохло, будто после попойки.
— Доброе! — отозвалась она, не оборачиваясь. В голосе звенело предвкушение. — Не смотри пока, я не готова. Хочу, чтобы ты увидел финальный образ.
Алексей покорно ушел на кухню, сделал глоток, но вода не помогла. Он слышал, как в прихожей жужжит фен, как щелкают кисточки о баночки с тональным кремом, как Лена что-то тихонько напевает себе под нос. Мелодия была незнакомая, легкомысленная.
Через сорок минут она позвала его.
— Леш, иди сюда. Я готова.
Он вышел в коридор и замер.
Лена стояла перед большим зеркалом, но смотрела не на себя, а на него — ждала реакции. На ней было то самое черное платье, обтягивающее фигуру, как перчатка. Подол заканчивался намного выше колена, открывая загорелые ноги (солярий, солярий она тоже посетила вчера, пока
Ещё один мой "первый раз"