он был на работе). На ногах — туфли на тонкой шпильке, которые она не надевала года три, с пыльной полки в шкафу.
Но не платье ударило его под дых. Ее лицо.
Лена накрасилась так, как не красилась никогда. Глаза, подведенные черным карандашом с растушевкой, казались огромными, хищными, дикими. Ресницы — густые, длинные, явно накладные — бросали тень на скулы. Тон кожи был идеально ровным, скульптурным, с холодным контурингом, который делал ее черты острыми, почти агрессивными.
И губы. Ярко-красная помада. Не благородный винный оттенок, не сдержанный ягодный, а откровенный, кричащий алый. Как сигнал светофора. Как запрещающий знак, который одновременно и останавливает, и манит.
Волосы, которые она обычно собирала в практичный хвост или небрежный пучок, теперь лежали крупными волнами, уложенными в дорогой саратовской парикмахерской «Натали», куда она записалась вчера по совету коллеги. Объем, блеск, голливудская волна.
Ногти — вчерашний экспресс-маникюр — ярко-алые, в тон помаде, длинные, заостренной формы «миндаль».
Алексей смотрел на нее и не узнавал. Перед ним стояла не Лена, его жена, тихая женщина из колл-центра, уставшая от быта. Перед ним стояла... кто?
Он пытался подобрать слово. В голове крутились два образа, несовместимых и оттого разрывающих мозг пополам. С одной стороны — юная девчонка, первокурсница, которая впервые дорвалась до маминой косметички и переборщила, но в этом переборе было что-то трогательное, невинное, почти смешное. С другой стороны — женщина, которая точно знает, чего хочет, и берет это без спроса. Женщина, от которой пахнет опасностью и ночными приключениями.
«Школьница и... грязная проститутка», — пронеслось в голове, и от этой мысли его бросило в жар. Ему стало стыдно за это сравнение, но оно было точным. Лена каким-то непостижимым образом сочетала в себе эти две крайности.
— Ну как? — спросила она, и в голосе прорезалась неуверенность. — Не слишком?
«Слишком», — хотел крикнуть он. «Слишком для всего. Слишком для поездки с чужим мужиком. Слишком для того, что я задумал. Слишком для моего рассудка».
— Ты... потрясающе выглядишь, — сказал он, и это была правда. Самая страшная правда в его жизни. — Очень красиво. Ярко. По-весеннему.
Лена выдохнула, улыбнулась, и красная помада растянулась в уверенной улыбке.
— Ну вот и славно. Пойдем, а то опоздаем. Игорь ждет на вокзале в девять.
Они вышли из подъезда. Саратов встретил их обычной утренней суетой — спешащие на работу люди, гремящие трамваи на проспекте, крики чаек над Волгой, долетающие даже сюда, в Заводской район. Но сегодня Алексей не замечал ничего вокруг. Он видел только Лену, идущую впереди на своих шпильках, и лица встречных мужчин.
Первый обернулся, когда они проходили мимо ларька с шаурмой. Молодой парень в спортивном костюме, с бутылкой пива в руке. Он замер, проводил Лену взглядом, потом перевел глаза на Алексея, усмехнулся и что-то сказал своему приятелю. Тот тоже обернулся.
Второй — мужчина лет пятидесяти, с портфелем, явно спешащий на службу. Он замедлил шаг, поправил галстук и посмотрел на Лену так, будто хотел запомнить каждый изгиб.
Третий. Четвертый. Пятый.
На остановке, пока ждали автобус до вокзала, Лена стояла, просматривая что-то в телефоне, и не замечала этих взглядов. А может, замечала, но делала вид, что нет. Алексей же считал их, как удары метронома. Каждый взгляд отдавался в нем вспышкой — горячей, стыдной, возбуждающей.
Смотрят. Все смотрят. На мою жену. На Лену.
В автобусе стало еще хуже. Салон был битком, и Лена оказалась зажатой между Алексеем и каким-то здоровенным мужиком в рабочей спецовке. Мужик косился на нее сверху вниз, и в его маленьких глазах читалось откровенное, животное желание. Алексей видел, как его рука, держащаяся за поручень, напряглась. Видел, как
Любовные преступления. Часть 2. Неожиданный поворот.