эту странную, мерзкую дрожь удовольствия, которая пробегала по телу каждый раз, когда он грубо, по-хозяйски ставил её в новую позу.
На Димона. На этого наглого, самоуверенного щенка, который уже и не думал притворяться джентльменом, а обращался с ней, как с дешёвой уличной тёлкой, которую можно крутить как угодно.
Обиды на этих мальчишек, её сына, его друзей, этих посторонних пацанов: на их голодные, притихшие взгляды и молчаливое, восторженное соучастие.
Огонь этой обиды мог бы спалить всё дотла. Но вместо этого, встретившись с тлеющими в ней углями самолюбия и дерзости, он вспыхнул новым, опасным и ярким пламенем.
«Засранцы, — пронеслось в её воспалённом сознании. — Вы хотите шоу? Ну хорошо. Будет вам шоу. Я докажу вам всем, что меня НИЧЕМ, абсолютно ничем не смутить и не испугать. Что я круче всех вас, вместе взятых».
Что-то в ней дрогнуло. Возможно, желание казаться современной, возможно, остатки хмеля, кружившие голову, а возможно, и её собственное, щекочущее нервы любопытство, разбуженное этим наглым мальчишкой.
Её руки, будто жившие отдельной жизнью, не подчиняющиеся ни стыду, ни разуму, уже потянулись к тонким лямкам бикини на её плечах.
Просто обхватили их кончиками пальцев, почувствовав натяжение упругой ткани и остановились в этой нерешительной хватке, выдавая внутреннюю битву между последними крохами стыда и разгорающимся азартом продолжить эту затянувшуюся игру.
Потом с преувеличенной, жеманной грацией, как стриптизерша на сцене дешёвого бара, она соблазнительно провела пальцами по лямкам, как бы представляя публике, что сейчас произойдёт.
Тонкие, мокрые полоски соскользнули с её плеч и поползли вниз по загорелым, гладким рукам. Она освободила их, и ткань, потеряв опору, съехала вниз, обнажив верхние сантиметры её грудей.
Кожа там, скрытая от солнца, была нежная, как бархат, гладкая и сияла молочной белизной.
Контраст между тёмным, шоколадным загаром её тела и этой ослепительной белизной был невероятно эротичным. Он кричал о тайне и неприкосновенности, которая вот-вот будет нарушена.
Она даже приподняла бровь, бросив ему полный показного презрения взгляд, который должен был скрыть дрожь внутри. Это была попытка, превратить этот позорный стриптиз в свою собственную дерзкую игру.
— Так достаточно намека, великий режиссер? — сказала она с язвительной сладостью. — Может тебе ещё на шесте сплясать?
— Бля, вот это да! — Димон даже присвистнул сквозь зубы. Он щёлкал кадры с животной, ненасытной жадностью, приседая на корточки и наклоняясь вбок, пытаясь поймать самый откровенный угол, под которым белая полоска кожи выглядела бы наиболее соблазнительно и доступно.
— Огонь! Сука, просто космос! Но знаешь что? — выдохнул он с вожделением — Давай-ка ещё чуть-чуть! Для полного кайфа!
Он протянул к ней руку и кончиком указательного пальца провёл вдоль открывшейся полосы. Жест был однозначным. Палец скользил по границе загара и белизны, вычерчивая линию, по которой ткань должна была отступить.
— Чтобы сосочки почти видно было! — прошептал он, и в его шёпоте звучала густая, неприкрытая похоть. — Для остроты сюжета! Для пикантности! Искусство должно будоражить, блять, а не усыплять! — Он вдохнул полной грудью. — Ну же, Лика, подвинь ещё чуть! На миллиметрик! Я верю в тебя! Ты же наша звёздочка!
И вот тогда, под этим сочетанием грубого давления и похабной лести, она сдалась.
— Ой, какой же ты ненасытный!
Она рассмеялась. И в этот раз её смех прозвучал чисто и неожиданно искренне. В нём звенела запретная, пьянящая нота удовольствия от собственной смелости. Она действительно начала наслаждаться.
Адреналин лился по венам слаще вина. Она расслабилась. Грудь сама собой подалась вперёд, навстречу его пальцу и объективу. Чувствительные соски болезненно набухли и затвердели. Они упирались в ткань, требуя освобождения.
Тёплое и липкое возбуждение наконец пересилило остатки стыда. И
Про Карину (часть первая)