грудь. Они принимали её всю, без вопросов и осуждения, смывая весь позор и последние, невесомые, как паутина иллюзии.
Она сделала последний шаг и нырнула.
Тишина.
Мир сузился до мрачного, зеленоватого свечения луны и до пузырьков воздуха, сорвавшихся с её губ и устремившихся к далёкой, колеблющейся поверхности. Вода сомкнулась над головой, заглушив на мгновение всё: похабный смех, хриплое дыхание, весь тот адский оркестр, что аккомпанировал её падению. Здесь была только всепоглощающая, пронзительная тишина. Она зажмурилась, позволив телу стать невесомым и отдавшись на волю течению.
Она была никем.
Потом инстинкт заставил её оттолкнуться от дна. Она вынырнула с резким, шумным выдохом, отряхиваясь, как животное, сбрасывая с волос и плеч тяжёлые, солёные капли и последние следы её прошлой жизни. Она провела руками по лицу, словно пытаясь сорвать маску, чувствуя, что под ладонями не осталось ничего знакомого.
Она перевернулась на спину, и небо обрушилось на неё во всём своём ослепительном великолепии. Бескрайнее, усыпанное алмазной крошкой звёзд, оно было таким огромным и безразличным, что от этого захватывало дух. Она не чувствовала себя чистой. Чистота — это отсутствие грязи, а в ней не осталось вообще ничего, к чему можно было бы применить это понятие.
Она чувствовала себя собой. Просто собой. Голой сутью. Окончательной и завершённой, как отполированный волнами камень. Все роли были сыграны, все маски сорваны. Осталась только эта тишина внутри и бездонное небо над головой.
Она медленно повела руками в воде, ощущая, как ладони рассекают прохладную гладь. Лёгкие наполнялись свободой и бесконечностью.
Она закрыла глаза, позволив воде нести своё тело. Она была пустой. И она была полной. Она была ничем. И она была всем.
Из разговором с Казбеком