у нас с ним и было... всего один. А эта рыжая змея, Любава, и то углядела.
Она повернулась к Степану и посмотрела прямо в глаза.
— Ты, Степан, будь умнее. Катеньку свою люби. Не будь как барин. А то и она когда-нибудь озлится и найдёт себе Архипа.
Степан молчал. Грустно ему стало. Вспомнил он Катеньку свою в бане с барином. Вспомнил он, и как с Любавой в лесу греховничал. И злоба у него на сердце, и стыд.
Марфа заметила его взгляд.
— Ну что ты пригорюнился, миленький? — ласково сказала она и протянула руки. — Иди ко мне.
Она притянула его к себе и крепко прижала лицом к своей груди. Тёплой, тяжёлой, живой. Степан вдохнул её запах — и будто внутри что-то щёлкнуло. Всё напряжение последних дней сорвалось.
Он обхватил её за талию, зарылся лицом между грудей, жадно целуя кожу. Марфа тихо застонала, запустила пальцы ему в волосы.
— Вот так... хороший мой... не бойся...
Степан осмелел. Руки его скользнули ниже, задрали сорочку, нашли горячие, мягкие бёдра. Марфа сама раздвинула ноги, притягивая его ближе. Он вошёл в неё одним сильным толчком — тесно, горячо, мокро. Она охнула, выгнулась, вцепилась ему в плечи.
— Ох... давно меня так не брали... — выдохнула она ему в ухо.
Они любили друг друга жадно, сильно, почти зло. Сено шуршало под ними, тело Марфы было горячим и податливым. Она то прижимала его к себе, то выгибалась, подставляя грудь под его губы. Степан мял её, целовал, входил глубоко и резко, будто хотел выместить всю злость и желание, что накопились за эти дни.
Когда Марфа кончила, она закусила ему плечо, чтобы не закричать, и сильно сжала его внутри себя. Степан продержался ещё несколько толчков и тоже излился в неё горячо и обильно.
Они остались лежать, тяжело дыша. Марфа гладила его по волосам, а он уткнулся лицом в её большую мягкую грудь.
— Вот так, Степанушка... — тихо прошептала она. — Теперь ты знаешь, какая я на самом деле...
Прости