вслушивался в смысл слов. Я ловил интонации, сравнивая их с тем, как она разговаривала сама с собой в машине.
Я смотрел на её губы. В классе они с выверенной точностью чеканили каждое слово, но я вспоминал их другими: беспомощно приоткрытыми, когда она замирала в дорожной пробке.
Теперь я был единственным зрителем в её театре. Тем, кто пробрался за кулисы.
Но именно здесь моя власть столкнулась с пределом.
Я мог видеть её усталость, её случайные жесты и бытовую рутину, но то, что скрывалось под шелком блузки и строгой юбкой, оставалось тайной. Я видел, как ткань натягивается на груди при вдохе, и воображение лихорадочно дорисовывало остальное. Но это были лишь догадки, фантомы.
Юбка облегала бедра, когда она наклонялась к столу, но живое тепло и настоящий рельеф её тела оставались несбыточной фантазией. Всё самое важное было заперто на семь замков, которые нельзя было взломать через ноутбук.
И это сводило с ума сильнее, чем сама власть. Я был богом в её публичной жизни, но её тело оставалось моим личным, запретным раем.
Я смог проникнуть в её машину, но не в неё саму. Эта граница, последняя крепость, которую нельзя было взять цифровым. Я чувствовал себя взломщиком, который вскрыл все двери в доме, но замер перед последней комнатой. Она оставалась запертой. И именно там было спрятано всё, ради чего я затеял эту игру. штурмом, делала желание неистовым.
Когда наши взгляды встретились на долю секунды, я не отвел глаз.
Я смотрел прямо в её холодную, спокойную душу. В этот миг по спине пробежала волна возбуждения, смешанного с горьким разочарованием. Она не знала. Она не могла даже догадываться.
На сцене она оставалась богиней, а я — единственным зрителем, который знал: под этим шелком скрывается обычное человеческое тело. Но именно оно было для меня недосягаемо.
Я улыбнулся. Школа перестала быть местом, где царил серый шум. Она стала его личным театром, а Елене Александровне была отведена главная роль. А он был режиссером.
Но настоящая «удача» ждала впереди.В ту ночь дождь превратил асфальт в черное зеркало. Я открыл окно трансляции просто для того, чтобы увидеть её перед сном. Дворники ритмично смывали потоки воды. Елена Александровна выглядела измотанной: она то и дело проводила рукой по лицу, будто пытаясь смахнуть липкую дремоту.
А затем экран дрогнул от резкого удара.
Тормоза взвизгнули так, что звук, казалось, прорезал динамики ноутбука. Машина замерла. Через камеру в салоне я видел её затылок и то, как сильно она вцепилась в руль — костяшки пальцев превратились в белые острые камни.
— Господи... Господи, нет, — сорвалось с её губ.
Её голос, всегда такой уверенный, теперь дребезжал. Она подняла глаза к зеркалу, и в расширенных зрачках застыл животный ужас.
— Это... это просто собака. Да. Бродячая собака. Просто крупный пес. Я не могла ничего сделать...
Она повторяла это как заклинание, пытаясь убедить саму себя. Её ладонь замерла на ручке двери, но она так и не вышла наружу. Весь её мир — со статусом, золотыми часами и белыми блузками — балансировал на краю пропасти.
— Пожалуйста, пусть это будет собака, — выдохнула она и резко переключила передачу.
Машина взревела, срываясь с места.
На экране ноутбука замелькали размытые огни фонарей. Она бежала. Елена вдавливала педаль в пол, а я, вцепившись в края стола, чувствовал, как меня самого несет по этой трассе вместе с ней. Я был там, внутри её страха. Видел через стекло, как дворники бешено мечутся, пытаясь стереть само воспоминание о случившемся. В динамиках стоял гул мотора и её сбивчивое, сухое рыдание.
В темноте моей комнаты мерцал только монитор. В тот момент я
Фут-фетиш: бесстыдница (красотка-3)