враждебным, чужим местом. Концерт больше не имел значения. Когда до финала оставалось два часа, Марта поняла, что у неё больше нет сил делать вид, что всё нормально.
Она брела в сторону лагеря, надеясь, что палатка Гоши пустует — ей нужно было хоть какое-то убежище, чтобы спрятаться от этого мира. Но ноги сами остановились у технических фургонов, зацепившись взглядом за знакомый силуэт в тени ржавого борта, что окончательно её добило.
Марта смотрела на Лёху. Он, расположившись на перевернутом ящике, крепко держал готичную брюнетку за волосы, насаживая её голову на свой член.
Девчонка работала самоотверженно. Она брала его глубоко, почти до основания, чувствуя, как головка упирается в горло, и медленно поднималась, оставляя блестящую дорожку слюны. Брюнетка не просто подчинялась — она наслаждалась каждым моментом, обводя языком каждую вену и издавая влажные, хлюпающие звуки.
Она несколько раз неторопливо облизала ствол снизу вверх, с нажимом проводя по головке.
Голова брюнетки ритмично двигалась вперед и назад, пока слюни текли по ее подбородку. Она заглатывала его целиком, задерживаясь в нижней точке, чтобы почувствовать всю тяжесть его плоти.
Марта видела, как рука готки исчезла под кожаной мини-юбкой, и понимала, что девчонка трогает себя, окончательно отдаваясь этому грязному процессу.
Лёха, запрокинув голову, грубо сжимал её волосы в кулаке, наматывая их и задавая нужный ему темп. Он рычал, чувствуя, как горячие пухлые губы крепко сжимают ствол.
— Молодец... вот так... еще... глубже бери... — прохрипел Лёха. Его дыхание стало частым, мышцы пресса напряглись, и бёдра дёрнулись в последнем спазме.
Брюнетка не отстранилась, принимая в рот весь горячий залп. Она приняла всё до последней капли, дважды проглотив густое семя, и только потом позволила члену выскользнуть. Она подняла на него блестящие чёрные глаза, облизнула губы и улыбнулась
Марта отвела взгляд, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком унижения. Даже этот мудак, умудрился найти себе тёлку на ночь, готовую самозабвенно обслуживать его прямо в пыли за фургонами.
Марта чувствовала, что падать ниже уже просто некуда. Она ощущала себя полностью раздавленной. Всё, что ей оставалось, — это, едва переставляя ноги, брести обратно к байкерскому костру.
Увидев знакомый силуэт Димыча — он всё так же невозмутимо сидел у огня и потягивал из своей потрёпанной кружки, — Марта направилась прямо к нему.
Он поднял взгляд, мгновенно оценил её состояние: красные опухшие глаза, дрожащие губы, мокрые от слёз щёки.
— Садись и глотни. Тебе нервы успокоить надо.
Протянул ей кружку с мутной, обжигающей самогонкой. Марта, словно сомнамбула, послушно опустилась на бревно рядом, взяла кружку обеими руками и сделала большой глоток.
Жидкость обожгла горло огненным комом, на секунду перехватив дыхание. Только после этого плотину внутри прорвало окончательно: она закрыла лицо ладонями и зашлась в беззвучных, судорожных рыданиях, выплёскивая всю боль, унижение и отчаяние этого бесконечного дня.
Димыч молча придвинулся ближе. Крепко, по-мужски обнял её, прижимая к своей засаленной кожаной куртке, пропахшей табаком, бензином и дымом костра.
— Ну-ну, будет тебе... Тише, маленькая. Всё пройдёт, — тихо приговаривал он, большой мозолистой ладонью поглаживая её по голове, по плечам, успокаивая, как ребёнка.
Марта уткнулась ему в плечо, ища хоть какую-то опору в этом рухнувшем мире. От алкоголя и пережитого шока сознание поплыло, стало вязким, податливым, как воск. Пока он шептал слова утешения, его тяжёлая рука медленно спустилась ниже — от плеча по спине, задержалась на пояснице, а потом уверенно легла на её бедро.
Сквозь слёзы и туман в голове Марта даже не сразу осознала, как «отеческое» поглаживание превратилось в откровенное, хозяйское. Димыч медленно водил ладонью вверх и вниз по её ноге, прощупывая податливую кожу сквозь тонкую ткань шаровар —
От ненависти до любви...