Хлеб, который она так и не доела. И нож за поясом — всё такой же холодный, всё такой же терпеливый, всё такой же ждущий.
Она думала о том, что произойдёт через три часа. Думала о том, как чужой немецкий офицер — старый, важный, с холодными глазами и мокрыми губами — будет трогать её, лапать, раздвигать ей ноги, входить в неё. Думала о том, как она должна будет стонать — правильно, в нужный момент, с нужным выражением лица. Думала о том, как её тело — предавшее её вчера — предаст её снова. Потому что она уже знала: тело предаёт. Оно не спрашивает разрешения. Оно просто откликается на прикосновения, на давление, на ритм. И тогда ты кончаешь — и вместе с оргазмом умирает что-то, что больше не возродить.
Но она думала и о другом. О том, что сегодня в этом доме будет не один немец, а двое. Вернер и Краузе. Двое, а не один. И она — одна. Нет, не одна — у неё есть нож. И если повезёт... если повезёт, она сможет убить обоих.
Варя встала из-за стола, подошла к буфету и достала бутылку самогона, которую Вернер не допил. Налила полстакана. Выпила залпом — обожгло горло, ударило в голову, но страх не ушёл. Тогда она налила ещё. И ещё. А потом вернулась в спальню, к зеркалу в медной оправе, и долго смотрела на своё отражение.
Из зеркала на неё смотрела чужая девушка. Худая, с острыми скулами и короткой мальчишеской стрижкой. С синяками на бёдрах и засохшей спермой на животе. С пустыми, остановившимися глазами, в которых больше не было ни веселья, ни задора — ничего, что делало Варю Варей.
Она расстегнула рубашку, сняла её, стянула майку. Грудь — перетянутая бинтом, чтобы казаться плоской, как мальчишка, — теперь казалась чужой, нелепой, ненужной. Она начала разматывать бинт — медленно, виток за витком, — и с каждым витком из зеркала проступала женщина. Та, которую она прятала под отцовскими рубашками. Та, которую Вернер увидел с первого дня. Та, которую сегодня увидит Oberstleutnant Краузе.
Бинт упал на пол. Варя стояла перед зеркалом обнажённая по пояс и смотрела на свою грудь — небольшую, острую, с розовыми сосками, которые сжались от холода. Она никогда не считала себя красивой. Но сейчас, глядя на своё отражение, она понимала то, что Вернер, наверное, понял в первую же минуту: она была красива. Тонкая, гибкая, с фарфоровой кожей и глазами, которые даже пустые оставались огромными и выразительными. Красивая — и беззащитная. Идеальная жертва.
— Нет, — сказала она своему отражению. — Не жертва. Охотница.
Она потянулась к ножу за поясом, вытащила его и приставила к горлу — не касаясь кожи, но достаточно близко, чтобы чувствовать холод стали. В зеркале отразилась девушка с ножом у горла и пустыми глазами — и почему-то эта картина показалась ей правильной. Единственной правильной вещью за последние дни.
— Ты убьёшь их, — сказала она отражению. — Сегодня. Обоих. Сначала Краузе — когда он будет на тебе, когда захочет кончить, когда станет беззащитным. Потом Вернера. А потом... — Она замолчала. «А потом» не существовало. «А потом» было чёрной дырой, в которую проваливались все её мысли о будущем.
Сзади послышался шорох. Варя резко обернулась, пряча нож за спину.
В дверях стояла Татьяна — босая, в сбившейся сорочке, со спутанными волосами. Она смотрела на дочь — на её обнажённую грудь, на нож в руке, на глаза, горящие холодным, трезвым безумием, — и молчала. Долго. Целую вечность.
Мой любимый и единственный)) Часть первая ;-)