Коля влетел во двор так, словно за ним гнались — рубаха выбилась из штанов, лицо красное, уши горят алым, как два флага. Он запнулся о порожек, едва не упал, ухватился за косяк и выдохнул, срываясь на мальчишеский фальцет:
— Теть Тань! Теть Тань! Идут! Уже близко!
Татьяна вышла на крыльцо, вытирая руки о халат — она как раз замешивала тесто, пальцы до сих пор в муке, белой коркой облепило до локтей. Она не побежала, не ахнула. Только замерла на мгновение, глядя поверх Колиной головы, туда, где за околицей поднимался столб пыли. Далеко еще. Но уже видно.
— Давно? — спросила она ровно, и голос не дрогнул.
— Только что... я на вышку лазил, оттуда видать... — Коля глотнул воздух, утер рукавом пот со лба. — Они по большаку идут, колонной. Танки, грузовики... много их, теть Тань.
Татьяна кивнула. Посмотрела на свои руки — мука, белая, как известяк.. Медленно вытерла их о халат, раз, другой, будто это помогало собраться с мыслями. Варя выскочила из дома следом, на ходу застегивая перешитую отцовскую рубаху, худые запястья мелькнули из подвернутых рукавов.
— Мам?
— Помоги мне снять белье с веревки, — сказала Татьяна, не оборачиваясь. — И икону с божницы убери. Незачем им на это смотреть.
Варя хотела что-то сказать, но осеклась — мать говорила тем особенным, ровным тоном, каким отдавала распоряжения во время операций, когда рука не должна дрогнуть. Она кивнула и метнулась к веревке, срывая выстиранные простыни, комкая их в охапку.
Татьяна спустилась с крыльца, шагнула к калитке. Елена стояла там — застывшая, как изваяние, пальцы вцепились в фартук так, что костяшки побелели. Она смотрела на дорогу, и в серых глазах плескался тот же холодный ужас, что Татьяна чувствовала у себя под ложечкой — тяжелый, тошнотворный ком.
— Елена, — позвала Татьяна тихо.
Та вздрогнула, обернулась, но руки не разжала.
— Заходи в дом, Коля, — сказала Татьяна, беря соседку за локоть, теплый, живой, человеческий. — Дверь запри. И сидите тихо, пока не уляжется.
— А если они... — начал Коля, но осекся.
— Ничего не будет, — отрезала Татьяна. — Мы мирные люди. Врач я. Кому нужны неприятности с врачом?
Она сказала это бодро, даже с усмешкой, но Коля видел, как дрожит ее рука, сжимающая локоть Елены. Видел, как мать Вари дышит — часто, неглубоко, как перед сложной операцией, когда решаются минуты и нельзя ошибиться.
— Идём, — Елена наконец разжала пальцы, и фартук остался мятым, навсегда помятым. Она взяла Колю за плечо, повела в дом, и дверь за ними закрылась — не хлопнула, а тихо, осторожно щелкнула засовом.
Татьяна стояла одна посреди двора, и пыль с дороги уже долетала до нее — горькая, сухая, чужая. Солнце садилось за крыши, длинные тени от деревьев выползали на землю, черные, как провалы. Где-то за околицей взревел мотор, и звук этот разорвал тишину вечера, будто ножом по живому.
Варя подошла с охапкой белья, прижалась к матери плечом — острое девичье плечо, еще пахнущее мылом и молодостью.
— Мам, я боюсь, — сказала она шепотом, впервые за долгие недели признавая это вслух.
Татьяна обняла ее, прижала к себе, чувствуя, как дочь дрожит — крупно, неудержимо, как в лихорадке. Она провела ладонью по коротким Вариным волосам, пахнущим ветром и полынью.
— Я тоже, — ответила она тихо. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись.
Грохот нарастал — лязг гусениц, рев моторов, гортанные выкрики на чужом языке. Первый танк показался из-за поворота, серый, с крестом на броне, и тень от него поползла по земле, черная, тяжелая, пожирающая свет.
Автоколонна. Молодой слесарь