разобьется в ярости от моей «дерзости». Если предложу что-то слишком жуткое — могу остаться калекой. Мне нужно было дать ей то, чего требовала её изголодавшаяся по власти, травмированная душа. Полное, безоговорочное стирание меня как мужчины, как человека.
— Я... — голос сорвался, я сглотнул соленую слюну. — Я не достоин даже стоять на коленях. Мой приговор — быть грязью под вашими подошвами. Я заслуживаю... чтобы вы наступили на меня. Лягу ничком, а вы встанете мне на спину... всем весом. Наступите на мужчину, Госпожа. Растопчите его.
На секунду в комнате повисла тишина. Я не смел поднять глаз, но кожей чувствовал, как её тяжелое, прерывистое дыхание становится медленнее. Мои слова попали точно в цель, отравив её эго сладким ядом триумфа.
— Хм... Грязь, значит? — протянула она, и в её голосе злоба сменилась ледяным, торжествующим сарказмом. — Что ж. Ложись, мразь. Лицом в пол. Руки вдоль тела.
Я повиновался мгновенно, распластавшись на жестком, холодном паркете. Живот прижался к дереву, щека уперлась в пыльный угол. Я затаил дыхание.
В следующую секунду на мою спину, прямо между лопаток, обрушилась тяжесть её армейского ботинка. Она не просто наступила — она перенесла весь свой вес на одну ногу, вдавливая меня в пол. Металлические цепи на её джинсах со звоном коснулись моей кожи. Острая, тупая боль пронзила грудную клетку, легкие сжались, лишая возможности сделать вдох. Свежие шрамы от проволоки на спине, едва затянувшиеся под мазью, лопнули, и я почувствовал, как под тканью рубашки поползла теплая, липкая влага.
— Да... — прохрипела она сверху, и я услышал, как она покачивается на мне, словно балансируя на побежденном звере. — Вот твое место, урод. Под ногами. Раздавленный. Не смей дышать!
Я не дышал. Я горел. Боль в сломанных ребрах, жжение в лопнувших шрамах и невыносимая тяжесть её тела слились в один сплошной, оглушительный аккорд. Моё тело предательски, содрогаясь в конвульсиях, выдало финальную, позорную волну оргазма прямо в холодный пол. Я был уничтожен. Физически раздавлен и морально стерт.
Через минуту тяжесть исчезла. Я услышал шорох одежды, звон цепей и то, как она торопливо собирает свои вещи. Ей больше не хотелось меня бить — она получила свою сублимацию, свой грязный, извращенный катарсис.
— Ничтожество, — бросила она напоследок, и дверь в комнату захлопнулась.
Я остался лежать на полу, слушая, как в прихожей Рита и Маша весело забирают у неё деньги. Мое тело ныло, кровь капала на паркет, но в голове, сквозь туман боли, вдруг снова вспыхнул белый щит с надписью: «Мужское сопротивление. Мы найдем выход». На этот раз этот образ не напугал меня. Он показался мне единственной соломинкой над пропастью, в которую я добровольно падал.
Дверь за клиенткой закрылась с резким щелчком, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только моим рваным, свистящим дыханием. Я всё еще лежал лицом в пол, чувствуя, как липкая кровь пропитывает рубашку, а спина горит так, будто в неё втирают битое стекло.
Через минуту послышались шаги. Две пары ног. Стук каблуков Риты — уверенный, цокающий, и бесшумная, почти кошачья походка Маши.
— Ну и свинарник она развела, — раздался недовольный голос Риты. — Посмотри на паркет, Маш. Всё в крови и слюнях. Придется вызывать клининг или заставить этого урода всё вылизывать, когда оклемается.
— Не ворчи, Рита, — мягко, почти певуче отозвалась Маша. — Посмотри на конверт. Эта маленькая дрянь оставила в три раза больше, чем мы договаривались. Она была в восторге. Наш «питомец» сегодня прыгнул выше головы.
Я почувствовал, как чья-то рука в латексной перчатке грубо схватила меня за волосы и дернула
Мой любимый гей (продолжение7)