голову вверх. Мой взгляд встретился с холодными глазами Риты. Она держала в другой руке зажженную сигарету.
— Слышишь, вещь? Ты сегодня принес нам целое состояние, — она выпустила дым мне в лицо, и я закашлялся, морщась от боли в ребрах. — Ты был хорошим мальчиком. Почти не скулил, когда она ломала тебе кости.
Маша опустилась рядом на корточки. Она не смотрела на меня с брезгливостью, как Рита. В её взгляде было что-то куда более пугающее — научный интерес коллекционера, рассматривающего редкое насекомое с оторванными лапками. Она достала аптечку и начала разрезать мою рубашку ножницами.
— Мы должны привести его в порядок, — прошептала Маша. — Такой ценный ресурс нельзя списывать в утиль из-за инфекции.
Начался процесс «ремонта». Они обращались со мной так, будто я был не человеком, а дорогой, но изрядно побитой машиной. Рита поливала мои раны перекисью, не заботясь о том, что я корчусь от боли — для неё мои судороги были лишь помехой в работе.
— Лежи смирно, скотина, — бросала она, придавливая моё плечо коленом. — Если испортишь шкуру шрамами, цена упадет. Ты — наш актив. Помни об этом.
Но пока Рита причиняла техническую боль, Маша делала нечто иное. Её пальцы, смазывая раны прохладной мазью, двигались почти ласково, но это была ласка паука. Она наклонилась к самому моему уху, и я почувствовал аромат ладана и чего-то сладковато-гнилостного.
— Ты прошел через горнило, Кирилл, — её голос проникал прямо под череп. — Ты выдержал ненависть этой девочки. Ты стал пустым сосудом. И за то, что ты наполнил наш кошелек, мы даруем тебе высшую милость. Ты заслужил право на Черное Причастие.
При этих словах Рита замерла и посмотрела на Машу с легким удивлением, которое тут же сменилось хищной усмешкой.
— Причастие? Не рано ли? — спросила Рита.
— В самый раз, — отрезала Маша. — Он почти готов сломаться окончательно. Ему нужно показать свет Черной Богини, чтобы он больше не хотел возвращаться в мир людей.
Внутри меня в этот момент происходил настоящий адский танец.
Первое чувство — унизительная благодарность. Когда Маша мазала мои раны, я был готов целовать её руки. Мой разум, доведенный до предела болью и страхом, судорожно цеплялся за любую кроху заботы. Они били меня, они продавали меня, но сейчас они «лечили» меня. В моей сломленной психике начал выстраиваться уродливый логический мост: они — единственные, кому я нужен. Они заботятся о своей вещи. Без них я — ничто.
Второе — извращенная гордость. Слова Риты о том, что я «принес состояние», отозвались во мне волной тепла. Я, Кирилл, теперь чувствовал прилив серотонина от того, что меня «высоко оценили» как товар. Я хотел быть «хорошим активом». Я хотел, чтобы они гордились мной. Это был стокгольмский синдром в его самой терминальной стадии: я начал отождествлять свой успех с их прибылью.
Но фраза о «Черном Причастии» вызвала во мне первобытный, глубинный ужас. Я не знал, что это, но каждая клетка моего тела кричала об опасности. Это звучало как точка невозврата. Как окончательное расставание с человеческим обликом.
«Мужское сопротивление... выход...» — слабая мысль о стикере на стене магазина попыталась всплыть на поверхность, но Маша в этот момент сильно нажала на открытую рану, и вспышка боли выжгла все посторонние образы.
— Спасибо... Госпожа... — прохрипел я, утыкаясь лбом в пол.
Я ненавидел себя за эти слова. Я ненавидел себя за то, что втайне ждал этого «причастия», надеясь, что оно заполнит ту ледяную пустоту, которая образовалась в моей душе на месте моей личности. Я больше не хотел быть свободным. Я хотел
Неожиданная изюминка