Меня зовут Маша, мне сейчас тридцать пять, но я до сих пор с дрожью в теле вспоминаю тот день, когда мне было двадцать, а моей младшей сестрёнке Тане - восемнадцать. Мы выросли в обычной деревенской семье: я, Таня и старший брат Коля, который был на четыре года старше меня. С Таней мы всегда были неразлучны - лучшие подруги, сёстры по крови и по духу. Даже когда уехали учиться в город, снимали одну квартиру и делили всё: секреты, слёзы, радости и самые сокровенные желания.
А одно из таких желаний родилось у нас одновременно, словно мы прочитали мысли друг друга. Мы не хотели, чтобы нашу девственность забрал какой-то случайный парень из универа. Мы хотели, чтобы это сделал он - наш папа. Сильный, спокойный, с большими мозолистыми руками, которые всю жизнь пахли деревом, сеном и мужским потом. Мы хотели, чтобы именно он вошёл в нас первыми, научил, показал, сделал своими. Эта мысль пугала и возбуждала так сильно и мы долго думали как это осуществить.
Мы начали с малого. Когда приезжали домой в деревню, я надевала коротенькие юбочки, которые едва прикрывали попу, обтягивающие топики без лифчика, а Таня предпочитала тонкие шортики, которые врезались между ягодиц и подчёркивали её упругую, круглую попку. Папа сначала старался не смотреть, но мы замечали, как его взгляд задерживается на наших ногах, на сосках, проступающих сквозь ткань, на том, как мы наклоняемся, показывая ложбинку между грудей. Мама ворчала:
— Вы что, девки, совсем сдурели? В деревне так не ходят!
Но мы только смеялись и продолжали. Мы хотели, чтобы папа загорелся. Чтобы искра переросла в пожар.
Однажды мы повесили сушиться наши трусики на верёвку за домом - тонкие, кружевные, некоторые совсем прозрачные. А когда вернулись через час, заметили, что одни из них висят чуть иначе. Папины пальцы явно касались нашей интимной одежды. Эта мысль заставила нас обеих намокнуть прямо там.
И вот тот самый день. Мне было двадцать, Тане восемнадцать. Мама ушла к соседке Нине на чай и сплетни, сказала, что вернётся не раньше чем через два часа. Мы остались в доме одни с папой. Он сидел за старым кухонным столом в своей застиранной клетчатой рубашке, пил чай и смотрел телевизор, где шёл какой-то советский фильм. Сердце у меня колотилось так сильно, что казалось, он услышит стук. Ладони вспотели, внизу живота пульсировала жаркая, влажная тяжесть.
Я села напротив него, одёрнув короткую юбочку, которая едва прикрывала бёдра. Таня тихо села рядом со мной, её тёплая коленка прижалась к моей под столом - это придало мне смелости.
— Папа… - начала я, голос слегка дрожал, несмотря на все наши репетиции. — Нам нужно серьёзно поговорить. Очень серьёзно.
Он оторвался от экрана, посмотрел на нас. В его глазах мелькнуло лёгкое удивление.
— О чём, девчонки?
Таня глубоко вдохнула и выпалила:
— Ты же знаешь, что у нас до сих пор нет парней. Вообще. И… мы обе ещё девственницы.
Папа поперхнулся чаем, закашлялся так сильно, что брызги полетели на стол. Он резко поставил кружку, вытер рот тыльной стороной ладони.
— Это вы к чему сейчас сказали? - хрипло спросил он, явно пытаясь сохранять спокойствие.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Мы хотим, чтобы ты лишил нас девственности, пап. Не какой-то чужой парень, а именно ты. Ты нас любишь больше всех на свете. Ты осторожный, опытный… Мы доверяем только тебе. Мы не хотим, чтобы первый раз был с кем попало.
На несколько секунд повисла тяжёлая тишина. Только тикали старые часы на стене да бормотал телевизор.
Отец резко отодвинулся вместе со стулом, лицо исказилось
6 листов