Монитор мерцает перед глазами, цифры в таблице расплываются. Я нажимаю на глаза пальцами — холодные, от клавиатуры — и моргаю. Седьмой этаж пуст. Шум вентиляции гудит ровно, как белый шум, к которому я почти привыкла за эти три часа после того, как все ушли. Кружка кофе на столе остыла час назад. Серое пальто висит на крюке у стеклянной перегородки, напоминая, что я всё ещё здесь, всё ещё не дома.
Отчёт для Владимира Сергеевича. Последняя страница. Я тяну ручку по бумаге, выписывая итоговые цифры, и вдруг слышу — каблуки. Резкий, чёткий стук по полу. Кто-то идёт по коридору. Сердце подпрыгивает. Пальцы замирают на ручке.
Ксения.
Дочь Владимира Сергеевича. Я видела её пару раз — в коридоре, на корпоративе. Тёмные волосы до плеч, резкий взгляд, который будто разрезает пространство перед ней. Высокие каблуки — сегодня красные, шпильки. Чёрная блузка, расстёгнутая на одну пуговицу больше, чем допустимо. Она останавливается у моего стола, и я чувствую запах её духов — тяжёлый, восточный, с нотами чего-то горького и сладкого одновременно.
— Марина, — она произносит моё имя так, будто пробует на вкус. — Папа сказал, ты тут задержалась.
Я встаю. Пальто осталось на крюке, я в офисной блузке и юбке, и чувствую, как её взгляд скользит по мне — от воротника до колен.
— Отчёт нужно закончить, — и голос звучит ровно, хотя горло сухое.
Ксения садится на край стола. Каблуки свисают, одна туфля слегка покачивается. Она наклоняется к мне, и я замечаю — ресницы длинные, губы яркие, и эта расстёгнутая пуговица открывает линию ключицы, тонкую кожу, тёмную ложбинку.
— Папа не проверяет отчёты до десяти утра, — она говорит тихо. — Ты знаешь это.
Я знаю. Но я здесь. И она здесь. И её глаза — тёмные, с каким-то блеском, который я не могу назвать — смотрят прямо на меня.
— Зачем ты пришла? — спрашиваю я, и вопрос звучит глупо, потому что ответ уже в том, как она сидит, как наклонена, как близко.
Ксения улыбается. Улыбка медленная, как кошачья.
— Хотела посмотреть на тебя. В тишине. Без всех этих... людей вокруг.
Её рука ложится на мою ладонь — на столе, рядом с ручкой. Пальцы гладкие, горячие. Я не двигаюсь. Не отодвигаюсь. Кожа на запястье покрывается мурашками, и я чувствую, как дыхание становится чуть глубже.
— Ксения... — произношу я, но она наклоняется ближе.
— Ты красивая, когда молчишь, — шепчет она. — Когда не пытаешься быть правильной.
Её губы — близко. Слишком близко. Я чувствую тепло её дыхания на своём лице. Запах духов смешивается с запахом остывшего кофе и бумаг. Каблуки её туфель стучат по ножке стола — тихо, ритмично.
И она целует меня.
Мягко. Просто прижимается губами к моим губам — и ждёт. Я не отвечаю. Секунду, две. Потом — её пальцы скользят по моей щеке и я чувствую, как что-то внутри меня — что-то, что я держала под замком всё это время — поворачивается, открывается.
Я целую её в ответ.
Губы Ксении мягкие, влажные. Она прижимается сильнее, её рука на моей щеке, другая — на плечо, пальцы сжимают ткань блузки. Я чувствую, как её язык скользит по моим губам — медленно, дразняще — и я открываюсь, отвечаю, наши языки встречаются, и по телу бежит горячая волна.
Мы целуемся долго. Минуту, пять, десять — я не знаю. Время исчезает. Остается только её рот, её руки, её тело, которое придвигается ближе, ближе, пока она сидит на моём столе, а я стою между её ног, и наши тела прижаты друг к другу.
Мокрое полотенце