вдруг выкрикнула она. — Не было! У нас пристойные люди. Я христианка, я не держу зла, но, скажу я вам, недаром Господь убрал их отсюда. Этот пожар — думаете, он случайно? Не прижиться томату в огурцах! Небеса дали ей шанс, но, видно... Куда вы?
Петен поднимался на второй этаж.
— Послушайте, это же глупо, — уговаривал он, стоя рядом с Хлоей, хныкающей на кровати. — Вы молодая красавица, у вас вся жизнь впереди, а ваша мачеха — стареющая злюка с лицом Горгоны. Кто из вас должен огорчаться?
Хлоя не отвечала, но хныкать вроде бы стала потише. Петен присел рядом.
— Я понимаю, — говорил он, осторожно поглаживая медную шевелюру, — прекрасно понимаю вас, но. Но. Все люди должны спать. Сейчас вы успокоитесь и приведете себя в порядок, а я скажу вам, что вы молодец, и пойду в местную гостиницу. Как вам такой план?
Хлоя вдруг метнулась к Петену, боднув макушкой его бедро.
— Почему вы добры ко мне? — спросила он. — Со мной все как с собакой паршивой. Почему вы такой?
— Все — это кто? — переспросил тот. — Деревенские кумушки? Девчонки и классные дамы из пансиона? Ты не замечаешь ничего закономерного в этой статистике, Хлоя? Совершенно верно: среди твоих “всех” нет ни одного молодого человека. Мужчины в ней представлены либо священнослужителями, либо престарелыми деревенскими пнями вроде Симона.
— Либо вами, — муркнула Хлоя, плотнее прижавшись к нему.
— Либо приезжими фликами, да, — шутливо кивнул Петен. Взгляд его, впрочем, был невесел. — Запомни, Хлоя, две простых вещи. Первая: ты красива. Очень. Бабы завидуют тебе, да и все тут. Ты гадкий утенок, который давно стал лебедем, но люди из зависти не признают этого.
— Гусенок, — фыркнула Хлоя.
— Что?
— Моя фамилия Луа*. Я гадкий гусенок, — прошамкала она, уткнувшись в брюки на бедре Петена.
______________________
*L’oie по-французски «гусь».
— Гусенок так гусенок, — согласился тот. — Вторая вещь: эти россказни про “ведьму”, “породу” и прочее — та же зависть, зависть и враждебность к чужим. Твоя мать купила здесь дом впервые за две сотни лет. Какая наглость с ее стороны! Неудивительно, что местные сожгли его вместе с ней. Я уверен... хотя не хватает нескольких деталей. Не сходится кое-что. Эта проклятая деревенская круговая порука... Но утро вечера мудренее. Спокойной ночи, мадемуазель Луа, гадкий гусенок. Увидимся завтра.
Наутро Хлою разбудил звук, в деревне совсем непривычный — автомобильный клаксон. Подбежав к окну, она увидела машину Петена и, просияв, едва не выскочила к нему в ночнушке.
— Доброе утро, мадемуазель, — высунулся галантный Петен из окна машины. — Я в Париж. Составите мне компанию?
— В... Париж? — захлебнулась Хлоя. — Но...
— Сколько вам лет?
— В-в-ввосемнадцать...
— Тогда не должно быть никаких «но». Просто садитесь и всё. Ну же! — поторопил он, и Хлоя, взвизгнув, прыгнула в машину. Из окон за ней наблюдали мрачные лица.
— Вы были в Париже? — спрашивал он, выруливая с узких деревенских улочек на шоссе. — Что? Нет?.. Столица мира в сорока километрах от вас, а вы ни разу не бывали там? Непостижимо! Предупреждаю сразу, — азартно приговаривал он, разгоняясь на пустой трассе, — экскурсию по городу провести не смогу. Некогда. У нас с вами одно важное дельце...
— Какое? — пискнула Хлоя, опешившая от скорости и от всего. — И куда мы так гоним?
— Сколько лет вашему платью? Тысяча извинений за нескромный вопрос, — щурился Петен. — Ответив на него, мы сразу же поймем, о каком таком дельце я толкую. Есть у меня одна приятельница на
Поездка на пикник