присутствие давило, но в этом давлении было что-то острое, почти сладкое.
Ката потянула меня за волосы, подняла моё лицо к своему, поцеловала — жадно, глубоко, с языком. Я ответила, чувствуя, как наши слюни смешиваются, как её дыхание смешивается с моим. Она гладила мою спину, спускалась к ягодицам, сжимала их, прижимала меня к себе. Наши груди касались, соски тёрлись друг о друга, и я чувствовала, как всё внутри сжимается в тугой узел.
Ванная шумела где-то на периферии, но я слышала только своё сердце и её тихие стоны. Иногда я бросала взгляд в сторону мужчин: декан сидел неподвижно, только дым от сигары поднимался к потолку. Уилсон, вернувшийся из ванной, стоял у кресла, сжимая свой член в кулаке, медленно, не торопясь.
Я спустилась ниже, поцеловала её живот, провела языком вокруг пупка. Ката замерла, мышцы напряглись. Я скользнула ещё ниже, раздвинула её бёдра. Запах — густой, терпкий, женский. Я лизнула между ног, раздвинула языком влажные складки. Ката выдохнула громче, её рука вцепилась в простыню.
Я ласкала её неторопливо, вбирая языком, чувствуя, как она пульсирует, как её бёдра поднимаются навстречу, как её пальцы сжимают мои плечи. Она кончила тихо, выгнувшись, с коротким сдавленным стоном, и её тело обмякло. Я подняла голову, вытерла губы. Её глаза были закрыты, грудь тяжело вздымалась, на лбу выступила лёгкая испарина.
Декан поставил бокал на столик. Я услышала этот звук. Он не сказал ни слова, только смотрел, и я знала, что это не конец.
— Хорошо, — сказал он негромко. — Молодцы.
Вода в ванной стихла. Дверь приоткрылась, вышел Уилсон — голый, с полотенцем на бёдрах, вытирая лицо другим полотенцем. Он остановился у косяка, глядя на нас. Декан поднял руку, подзывая его.
— Садитесь, мистер Уилсон. Посмотрим дальше.
Они оба смотрели на нас. Ката открыла глаза, повернула голову к мужчинам, потом ко мне. Улыбнулась.
— Моя очередь, — сказала она, переворачивая меня на спину. Теперь она была сверху, её волосы падали на моё лицо, щекотали грудь.
В полумраке, под двумя взглядами, мы продолжали. Я чувствовала, как декан следит за каждым нашим движением, как Уилсон замер в кресле, сжав подлокотники.
Я так увлеклась, что не заметила, как декан поднялся и вышел. Бесшумно, словно тень. Не слышала ни шагов, ни скрипа двери. Только Ката сверху, её губы на моей шее, её пальцы между моими ногами, её дыхание у самого уха. В комнате стало чуть прохладнее, но я не обратила внимания.
А когда я на секунду открыла глаза — он уже стоял у кровати. Халат распахнут настежь, член твёрдый, торчит вперёд, головка блестит в свете камина. Он смотрел на нас сверху вниз, на то, как Ката двигает бёдрами, на мои раздвинутые колени, на влажный блеск между ног.
— Не стесняйтесь, — сказал он тихо. — Я просто стою, смотрю.
Уилсон сидел в кресле, перекинув ногу на ногу, полотенце на бёдрах сползло, открывая член. Он тоже смотрел, не отрываясь, и его рука медленно двигалась по стволу.
Ката поцеловала меня в уголок губ, шепнула:
— Не отвлекайся. Пусть смотрят.
Я снова закрыла глаза и отдалась её рукам, её языку, её бедру, которое тёрлось об моё. А декан стоял рядом, и я чувствовала его взгляд — на своей коже, на своей груди, на том, как Ката водит пальцами по моему клитору. И это подстёгивало, заставляло сжиматься, выгибаться, стонать громче, чем я хотела. Мне казалось, что я растворяюсь между ней и его глазами, что больше нет ничего — только кожа, запахи и этот медленный, тягучий ритм.
Ката всё ещё была сверху, её волосы падали мне на лицо,
это было в больнице