целовались с остановками, иногда она шептала что-то ему в ухо, он смеялся, потом снова припадал к её губам. Иногда я ловила её взгляд поверх его плеча. Она подмигивала мне, я улыбалась в ответ.
Мы целовались почти всю дорогу. Наши руки блуждали по телам: кто-то расстёгивал пуговицу на джинсах, кто-то гладил грудь через ткань. Я чувствовала, как пальцы Марка скользят по моему животу, замирают у края футболки, потом спускаются ниже, к ремню джинсов. Я не останавливала его.
Оливер, сидевший спереди, иногда оборачивался, усмехался, но не вмешивался. Водитель, привыкший ко всему, просто вёл машину, не глядя в зеркало.
Кэб свернул в тихий переулок и остановился. Ката отстранилась от Джеймса, поправила волосы, вытерла губы. Я отодвинулась от Марка, одёрнула футболку. Наши взгляды встретились — её глаза блестели, мои, наверное, тоже.
Мы вылезли из такси. Ночь была влажной, звёзд не видно. Я смотрела на фасады домов и чувствовала, как тело всё ещё пульсирует. Впереди была их квартира. И неизвестность, которую я хотела познать.
***
Ключ повернулся в замке с глухим, маслянистым щелчком. Оливер толкнул дверь, и она открылась беззвучно, будто приглашая нас в другую реальность. Прихожая встретила полумраком — только тусклый светильник под потолком разгонял тьму, выхватывая из неё блеск паркета и тени на стенах. Пахло деревом, дорогим текстилем и чем-то ещё — может, кожей обивки, а может, самими парнями, их одеколоном с нотами табака и грейпфрута.
Я переступила порог, и мои кеды утонули в ворсистом ковре прихожей — бежевом, мягком, почти пушистом. Оливер пропустил нас вперёд, и мы оказались в гостиной. Он включил свет — не верхний, а торшеры в углах зажглись один за другим, наполняя комнату тёплым, янтарным сиянием. Я ахнула про себя, но сдержала улыбку.
Высокие потолки, на которых лепнина завивалась в старомодные узоры — ангелы, листья, какие-то античные сцены, едва различимые в полумраке. Панорамные окна от пола до потолка выходили на ночной Лондон: огни города мерцали далеко внизу, как россыпь бриллиантов на чёрном бархате. Диваны — огромные, из тёмно-серой ткани с мелкой текстурой, уставленные множеством подушек разных размеров и фактур. Кресла, журнальный столик из толстого стекла на кованых ножках, под ним — стопка книг («Кофе с собой», «Дизайн всего» и что-то про архитектуру). В углу — барная стойка из чёрного дерева, за ней подсвеченные полки с бутылками: виски, ром, джин, десятки видов, а на самом верху — бокалы вниз головками, как шахматные фигуры. Картины на стенах — абстракция, яркие пятна на белом, в рамах из натурального дерева.
Дорого, но без пошлой роскоши. Со вкусом. По-мужски.
— Проходите, чувствуйте себя, как дома, — сказал Оливер, скидывая пиджак на спинку одного из кресел. Он потянулся, разминая плечи, и я заметила, как под тонкой белой рубашкой перекатываются мышцы. Он был самым высоким из троих — под метр девяносто, наверное. Тёмные волосы зачёсаны назад, с лёгкой небрежностью. Короткая стрижка на затылке, чуть длиннее сверху. Когда он повернулся, свет упал на его профиль — прямой нос, чёткая линия челюсти, лёгкая щетина, уже проступившая к вечеру.
Ката уже прошлёпала вглубь комнаты. Я слышала, как её подошвы шуршат по ковру. Она плюхнулась на диван прямо в центр, вытянув ноги и откинувшись на подушки. Её толстовка сползла с плеча, открывая ключицу и край чёрной майки, под которой угадывалась кружевная полоска лифчика. Она потянулась, как кошка после долгого сна, выгибая спину, и я увидела, как Джеймс проводит её взглядом — медленно, от ступней до макушки, задерживаясь на изгибе талии, на округлости бедра, на плече, которое она ему демонстративно открыла.
Оттепель