Татьяна ведёт тряпкой по бедру дочери — медленно, будто стирает не сперму, а сам след того, что здесь было. Вода стекает по худой ноге Вари, оставляя мокрую дорожку на простыне. Пальцы у Татьяны дрожат, но она заставляет себя дышать ровно, не смотреть на синие отпечатки, проступающие на спине дочери — там, где пальцы Краузе сжимали её тонкое тело.
— Молчи, — обрывает Татьяна. — Молчи, доченька. Не надо.
Она проводит тряпкой выше — по пояснице, по рёбрам, туда, где засохшая спперма уже въелась в кожу коркой. Варя вздрагивает, но не поднимает головы. Слёзы всё ещё капают на наволочку — беззвучно, ровно, как дождь, который идёт уже час за окном.
— Schmeckt gut, der Schnaps, — доносится из горницы голос Краузе. — Aber die Frau war besser.
Татьяна сжимает тряпку в кулаке, выкручивает, пока вода не начинает капать на пол. Она не смотрит на дверь — на ручку, которая чуть подрагивает от шагов в коридоре. Не заперто. Она не заперла. И теперь каждая секунда — как натянутая струна.
— Они войдут, — шепчет Варя, не поднимая лица. — Они снова войдут.
Татьяна молчит. Она знает. Она видела этот взгляд Вернера, когда он уходил — сытый, но не насытившийся. Взгляд человека, который примеривается к новой игрушке.
— Вставай, — говорит Татьяна, голос её срывается. — Варя, вставай, нужно одеться. Нужно...
— Зачем? — Варя поднимает голову, и Татьяна видит её лицо — опухшее, красное, но глаза сухие. Слёзы кончились. Осталась только пустота. — Зачем, мам? Они всё равно придут.
Шаги в коридоре стихают. Ручка двери дёргается — один раз, второй. Татьяна замирает, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в живот.
Татьяна не двигается. Она смотрит на дочь, которая медленно садится на кровати, натягивая простыню на грудь. Руки у Вари дрожат, но она сжимает зубы, и в этом жесте Татьяна видит своего мужа — тот так же сжимал челюсть, когда решался на что-то трудное.
— Открой, мам, — тихо говорит Варя. — Всё равно.
Татьяна встаёт. Ноги не слушаются, но она идёт к двери, проводит ладонью по косяку, поворачивает ручку. Вернер стоит на пороге — высокий, широкоплечий, в расстёгнутом кителе, с бутылкой в руке. За ним — Краузе, улыбающийся, с сальными глазами, которые сразу ныряют в щель между створками, туда, где сидит Варя.
— Guten Morgen, meine Damen, — Вернер входит, не спрашивая разрешения. останавливается посреди спальни, оглядывает комнату — кровать, сбитую простыню, мокрую тряпку на полу. — Вы уже убрались. Хорошо. Ordnung muss sein.
Краузе проходит мимо Татьяны, задевая её плечом, и садится на краешек кровати, рядом с Варей. Она отодвигается, но он кладёт руку ей на колено — просто, собственнически, будто имеет право.
— Не надо, — шепчет Татьяна, шаг вперёд.
— Стой, — Вернер перехватывает её за запястье, дёргает к себе. — Стой и смотри.
Он разворачивает её лицом к кровати, прижимается грудью к её спине, дышит в затылок — перегар, табак, одеколон. Татьяна чувствует, как его рука ложится ей на живот, скользит вниз, к поясу юбки.
— Ты будешь смотреть, как я трахаю твою дочь, — шепчет он ей в ухо, и голос его мягкий, почти ласковый. — А потом она будет смотреть на тебя. Вы обе будете смотреть друг на друга. И запоминать.
Татьяна хочет закрыть глаза, но не может. Варя сидит на кровати, неподвижная, как кукла, а Краузе уже тянется к
Футболка. Часть 2